Ирвас смотрел в карту. Потом протянул руку и снял с её края фигурку, которую сам поставил у эльфийского тракта в день отъезда посольства. Войско, которое должно было прийти. Воевода подержал фигурку на ладони и обратно ставить не стал.

Совет молчал. Об одном и том же думали все с той минуты, как посольство вошло в зал.

— Мы остались одни, — сказал Лаэрт.

Никто не возразил.

Старейшина положил ладонь на срез стола, прямо на годовые кольца. Пальцы медленно двинулись по кольцам внутрь, год за годом, через века, к самой сердцевине. К первому году Древа.

Ирвас понял раньше остальных. Он встал, и кресло из цельного корня тихо скрипнуло за его спиной.

— Старейшина. Это запрещено самим Древом.

Ладонь лежала на сердцевине. Совет ждал, как ждал здесь всегда, пока ладонь не поднимется.

Ладонь поднялась.

— Всё разрешённое мы уже попробовали, — сказал Лаэрт. Говорил он, как всегда, медленно, и каждое его слово звучало веско как никогда. — Наёмники ушли. Дома ответили. Чтобы удержать замок и имя, Венец сделает то, чего делать нельзя. Это наша последняя надежда. Ответственность я беру на себя…

Торговая галерея у подножия Серебряной башни после больших боёв не закрывалась до ночи. Крытый ряд лавок и закусочных тянулся под арками вдоль всего основания башни, и сейчас туда всё ещё валил народ с трибун. Все обсуждали одно и то же: кто кого съел и что от съеденного осталось.

Меня узнали шагов через десять. Кто-то крикнул «Кирпич!», кто-то полез жать руку, а мальчишка с игрушечным кирпичом в кулаке долго бежал рядом и молчал. Шорты под свежей рубашкой урчали всю дорогу. Броня переваривала, и по поясу то и дело проступал ряд мелких зубов: проверяла, не дадут ли добавки.

«Хрустящий петух» нашёлся по запаху раньше, чем по вывеске. Пахло кипящим маслом и перцем. Над входом задирал хвост жестяной петух, а внутри вдоль стойки тянулись высокие столы, за которыми ели стоя.

— Ведро крыльев, — сказал я продавцу. — И соус. Фирменный.

Продавец поставил передо мной ведро горячих крыльев и чашку густого тёмно-красного соуса. За соус взял отдельно, золотой. Потом снял с крючка табличку и повесил на стойку: «Соус закончился».

Ведро крыльев. Где-то я уже держал такое, и ведро было в красно-белую полоску. Знакомое, как «Стоунхендж», и так же непонятно откуда. В копилку, к скороварке.

Я встал за свободный стол и взял первое крыло.

— Ох, — сказали у меня за спиной.

Круглый дядюшка с салфеткой за воротом смотрел то на табличку, то на мою чашку. Щёки у него были румяные, на салфетке уже красовалось пятно от чего-то сладкого.

— Это ж мой соус, сынок, — сказал он с упрёком. — Я за ним сюда каждый вечер хожу. Каждый!

— Кто первый пришёл, того и соус.

Дядюшка вздохнул так, что салфетка на груди поднялась и опустилась.

— Справедливо. Тут не поспоришь. — Он подумал и вдруг просиял. — А давай я его у тебя выкуплю? Пять золотых. Впятеро дороже, чем у стойки.

Я жевал. Покачал головой.

— Десять! — Дядюшка похлопал себя по карманам жилета. — Ну? Десять золотых за одну чашку, сынок. Ты на эти деньги неделю крылья есть будешь.

Крыло было горячим и хрустело. Я взял следующее.

Вокруг нас начала собираться публика. Те, кто стоял у стойки, развернулись к нашему столу, из галереи подтягивались зеваки. Кто-то спросил соседа, правда ли это Кирпич. Сосед кивнул, не отрывая глаз от чашки.

— Сто, — сказал дядюшка торжественно.

В толпе кто-то присвистнул. Девушка за соседним столом уронила крыло обратно в своё ведро.

У стойки возник Кольм в чернильных нарукавниках, с папкой под мышкой. Откуда он тут взялся — загадка. Наверное, у букмекеров нюх на чужие деньги.

— Господа! — Кольм поднял перо над головой. — Контора открывает линию на Кирпича. Продаст соус или не продаст? Принимаю от одного золотого.

На мои бои он закрыл заслонку первым. Зато на соус открыл. Хоть на соусе отыграться решил, бедолага.

Толпа полезла за кошельками. Судя по выкрикам, почти все ставили на то, что соус я не отдам. Кольм строчил бланки, капли с пера летели во все стороны.

— Сынок, ты не подумай, — дядюшка понизил голос и навалился животом на край стола. — Я не жадный. Я и тебе потом покажу, где тут лучшие пирожки с вишней. Но соус… Я сорок вечеров подряд сюда хожу. Сорок! Продавец меня по походке узнаёт.

Продавец за стойкой кивнул, подтверждая. Вид у него был виноватый: последняя чашка уплыла не в те руки прямо у него на смене.

Я обмакнул в соус следующее крыло. Дядюшка проводил его глазами до самого моего рта.

Тем временем он начал выкладывать на стол мешочки. Один, второй, пятый. Мешочки глухо звякали и ложились рядком возле ведра.

— Тысяча, — сказал он. — Тысяча золотых, сынок. Больше у меня с собой нет.

Пасть на шортах раскрылась и потянулась к ближнему мешочку.

Не отрываясь от крыла, я щёлкнул пальцем по поясу. Сидеть.

На этот раз пасть захлопнулась без раздумий. Сытая броня оказалась куда сговорчивее голодной.

Я подвинул мешочки обратно к дядюшке.

— Соус не продаётся.

Толпа выдохнула разом. Кто-то засмеялся, кто-то хлопнул соседа по спине. Дядюшка посмотрел на мешочки, потом на мой пояс, где только что щёлкнули зубы, и почесал затылок.

— Строго ты с ними, — сказал он уважительно. — Я вот со своим животом так не умею.

Кольм протиснулся к моему столу и наклонился к самому уху. Пахло от него чернилами.

— Господин Кирпич, — зашептал он. — Вся толпа поставила на вас. Продайте соус, и половина выручки ваша. Мы люди приличные, вы же знаете.

— Кольм, — сказал я, не отрываясь от крыла. — В прошлый раз вы покупали у меня поражение, теперь соус. Ответ тот же: нет. И отлипните от уха. От вас чернилами разит, крыло невкусное становится.

Кольм не отлип. Наоборот, навис ещё ниже, у самого плеча, и набрал воздуха для нового предложения.

Шорты успели раньше.

На поясе распахнулась пасть, что сегодня проглотила Могола вместе с доспехом, и потянулась к Кольму. Неторопливо, со вкусом, как я тянулся к крылу.

Кольм опустил глаза. Пасть облизнулась.

— А-а-а! — Кольм отпрыгнул и снёс локтем чужое ведро. Папку он прижал к груди, как щит. — Уберите! Уберите это! Я буду жаловаться! Распорядителю! В совет башни! Ваши шорты на честных людей кидаются!

Я щёлкнул пальцем по поясу. Пасть нехотя сомкнулась, напоследок клацнув зубами в его сторону.

— Жалуйтесь, Кольм. А в следующий раз за такие предложения я вас если не прибью, так покалечу. Лично, без всяких шорт.

Галерея грохнула. Хохотали у стойки, хохотали под арками, продавец согнулся пополам за прилавком.

— Кольм, а ставки кто рассчитывать будет⁈ — крикнули из толпы.

— Принимаю на то, что он вернётся! — подхватил другой. — Один к ста!

Кольм не ответил. Он уже припустил по галерее, роняя бланки. Под арками в последний раз мелькнули чернильные нарукавники, и Кольм пропал.

Дядюшка грустно рассовывал мешочки обратно по карманам. Карманы оттопыривались, жилет на животе натянулся.

— А чем так хорош ваш соус? — спросил я.

Дядюшка просиял. Наверное, с таким же лицом он рассказывал бы про внуков.

— Ох, сынок! Он сладкий, понимаешь? Сначала сладкий, мёд с ягодами. Потом острый, только не злой, а по-доброму острый, чтобы язык проснулся. А в самом конце дымок. Будто мясо над вишнёвыми дровами коптили. — Он поцеловал кончики пальцев. — Лучший соус на десяти этажах. Я все десять обошёл, мне можно верить.

Я макнул крыло в чашку и попробовал.

Соус как соус. С крыльями шёл неплохо, но за тысячу золотых Сиси сварила бы мне такого бочку и ещё обиделась бы на маленький заказ.

Дядюшка смотрел на меня с надеждой. Салфетка на его груди подрагивала.

Я поставил чашку посередине стола и придвинул к нему ведро.

— Раз это ваш любимый, едим вдвоём.

Дядюшка заморгал. Потом заулыбался во все круглые щёки, расправил салфетку и встал напротив. Ели мы из одного ведра, по очереди макая крылья в соус. Он макал глубоко, до самых косточек, и каждый раз жмурился. Толпа немного постояла, поняла, что представление кончилось, и потянулась к стойке за крыльями без соуса.