— Мо-гол! Мо-гол! — очнулся и заревел его сектор.

Приглашение подозрительно щедрое. Сам зовёт, сам руки развёл, значит, уверен в своей шкуре до последнего шва. Ладно. Отказываться было бы невежливо. Я подошёл и ударил.

Кирпич вошёл в чёрную кожу и увяз, как в глине. Отдачи не было, звука тоже. Кожа мягко подалась, подержала кирпич и так же мягко вытолкнула обратно.

— Видите? — Могол стоял, раскинув руки. — Кто не может пробить, тот проигрывает. Дальше только вопрос времени.

Тут он был прав. Эхо пустое, аура в каждой записи, а кирпич эта кожа только что вернула мне без единой царапины. Пробить её мне сейчас нечем. Только кто сказал, что её надо пробивать?

— Согласен, — сказал я. — Пробивать я ничего и не собираюсь.

Ладонь я так и оставил у него на груди.

— Приятного аппетита.

Сталь потекла с моей руки на чёрную кожу. Матовый металл разошёлся по груди Могола, перелился на плечи, обхватил спину. Могол дёрнулся назад, но дёргаться было уже некуда: он оказался внутри. Над его головой раскрылась пасть, выше человеческого роста, с рядами зубов по краю. Такой большой она у меня ещё не вырастала.

Самого не жевать, сказал я броне. Только снаряжение.

Пасть сомкнулась над Моголом вместе с доспехом. Сталь стекла обратно по моей руке и легла на место, от шеи до щиколоток. Снаружи гладко. Куда в ней поместился взрослый мужик, непонятно. Месяц кормёжки, видимо, даром не прошёл.

На песке стоял один Кирпич. Чаша молчала. Изнутри брони глухо скрипела и рвалась кожа.

Броня отрыгнула.

Звук вышел густой и сытый, он раскатился по всей чаше до самых верхних лож. На поясе распахнулась пасть, и на песок вывалился Дарт Могол. Голый, блестящий от слизи. Без доспеха, без плаща, без застёжки и без сапог.

Купол над ним остался тёмным. Самого Могола, как велено, никто не жевал.

Могол сел на песке, моргнул, оглядел себя и вскинул глаза на меня. Потом вскочил.

— Сдаюсь! — заорал он, прикрываясь обеими ладонями. — Сдаюсь!

И побежал к арке, сверкая пятками.

Чаша взорвалась хохотом. Хохотали все ярусы, его собственный сектор громче прочих.

— Штаны! Штаны забыл! — неслось с верхнего яруса. Сверху на песок полетели игрушечные кирпичи, один проскакал вслед за беглецом до самой арки.

Я стоял посреди чаши и смотрел, как он скрывается в коридоре. Шёл на песок разбирать бойца по кадрам, а ушёл без штанов. Зато живой и целый, что для пятой строки уже неплохо.

Победитель: Кирпич!

Противник признал поражение.

Время боя: 4 минуты 41 секунда.

Пять минут, значит. Не продержался.

Табло над чашей мигнуло и переписало пятую строку: «Кирпич — 5».

Следом всплыло ещё одно окно.

Пропуск в Золотую башню выдан.

Сбор первой пятёрки: завтра, в полдень.

Выдан так выдан. Осталось выяснить, где его забирать.

По пути я подобрал у купола синеватый костяной клинок, прихватил ножи и монеты, сколько попалось на глаза, и сразу отправил всё в наруч. С песка ушёл тем же путём, каким пришёл: через арку в коридор под трибунами. Первым здесь пробежал Могол, оставив на камне мокрые следы.

У арки меня ждал сухой и прямой распорядитель башни. Поверх сюртука висела цепь, под локтем лежала дощечка протокола, а в пальцах он держал золотую пластину с оттиском башни.

— Поздравляю, господин Кирпич. — Пластину распорядитель пока придержал. — Для протокола требуется записать снаряжение, утраченное на песке. С арены его не выносили, а проигравший ушёл, кхм, налегке. Где оно?

В ответ я показал на живот.

— Внутри. Так и пишите: «внутри».

Распорядитель поднял бровь. Перо над дощечкой остановилось.

— Графа «местонахождение» предполагает склад или банковскую ячейку, господин Кирпич.

— Кто сомневается, может проверить лично. Броня ещё голодная.

На поясе тут же приоткрылась пасть. Медленно облизнулась по кругу и закрылась.

Распорядитель посмотрел на пасть, потом на дощечку. Обмакнул перо, вписал одно слово и поставил отметку.

— Благодарю, — сказал он и вложил мне в ладонь золотую пластину. — Протокол закрыт.

Её я сразу убрал в наруч.

Над поясом всплыло окно.

Идёт усвоение: легендарный доспех.

Завершение: к утру.

Сталь сыто заурчала. Распорядитель покосился на мой живот, сделал вид, что ничего не слышал, и ушёл по коридору, держа дощечку перед собой.

Что выйдет из такого ужина, узнаю утром.

В комнате номер семьдесят семь я усыпил броню до шорт и достал из наруча пакет Сиси. Колечки оказались ещё тёплыми: в наруче время не идёт. Корочка хрустнула, внутри — творог с солью и зеленью. Первое колечко ушло за два укуса, второе за полтора. Скоро на дне пакета остались одни крошки, а живот только раззадорился.

Броня ужинает легендарным доспехом, а мне достался один пакет колечек. Где справедливость?

Я сменил дырявую рубашку на свежую и пошёл искать ужин.

Пока чаша хохотала над голым Моголом, в ложе второй строки было тихо.

Высоко над чашей, за стеклом, в один ряд располагались ложи первой пятёрки. Низкие резные перегородки позволяли говорить с соседом, не вставая с кресла.

Алая Вдова сидела у самого стекла. В зрячем зеркале её ложи Могол бежал к арке, прикрываясь ладонями, а за ним по песку скакал игрушечный кирпич.

В соседней ложе раскатисто захохотал Громовой Князь, и стекло отозвалось гулом. Князь был крупный, занимал своё кресло целиком и сидел в нём по-хозяйски, закинув локоть на перегородку к Вдове.

— Сам полез! — Князь хлопнул ладонью по резному дереву. — В своей шкуре, прямо под пасть! Ещё и руки раскинул, чтобы глотать было удобнее. Повезло Кирпичу на дураке. А броня-едок — фокус на один раз. Второго такого дурака он в первой пятёрке не найдёт.

— Месяц подряд, — сказала Вдова, не поворачивая головы, — Кирпич выходит на песок с тем, чего нет в записях. И каждый раз фокус новый.

Князь хмыкнул. Смеяться он перестал, но и отвечать не стал.

По другую сторону от Князя, в ложе четвёртой строки, Белый Зверь и вовсе не смеялся. Бледный, с белыми волосами до плеч, Зверь сидел так тихо, что Вдова не заметила, когда его рука поднялась над подлокотником. Зеркало перед ним мигнуло и пошло назад: бегущий Могол, пасть, чёрная кожа, Эгида над песком.

На стреле Зверь остановил запись.

Серый наконечник вошёл Кирпичу в спину у плеча и вышел из груди. Кирпич даже не качнулся. Через миг в его кулаке хрустнул кристалл, и крошка посыпалась сквозь пальцы.

Зверь загнул палец.

Запись двинулась дальше. Эгида пошла вниз, к Моголу, и в кулаке у Кирпича хрустнул второй кристалл. Зверь загнул второй палец, посмотрел на них и опустил руку на подлокотник. Вслух он ничего не сказал.

Крайняя ложа ряда, ложа первой строки, пустовала. Кресло у стекла стояло нетронутым, как и весь этот месяц.

— Безликий опять не пришёл, — заметил Князь.

— Бои слабых ему неинтересны, — ответил Зверь. Говорил он тихо, без всякого выражения.

Князь снова захохотал.

Вдова тронула алую ленту на запястье. Новую, взамен той, что осталась у Кирпича. Над чашей горело табло, и строка «Кирпич — 5» стояла там всего на три места ниже её имени.

Завтра в Золотой башне они встанут рядом.

Поздним вечером того же дня в зале совета «Венца Первого Древа» горел только зелёный свет живых стен. Десять кресел из цельного корня были заняты, одиннадцатое снова ждало казначея.

Фенвель стоял у стола и читал ответы. Посольство вернулось днём и привезло письма от всех домов народа, без исключений, как и приказывал Лаэрт. Печати на них стояли разные, но каждое было до одури вежливым, но содержало отказ.

— «Дом Ольхи с глубоким почтением напоминает, — прочёл Фенвель, — что Венец сто лет держал замок сам и ни с кем его не делил. Дом Ольхи не сомневается, что Венец удержит его и дальше».

Он положил лист поверх стопки. Остальные письма говорили то же самое, только другими словами и другим почерком. Читать их вслух по второму разу никто не просил.