— Она умерла, — произнёс отец, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — За две недели до того, как нас освободили. Там, в Греймаре. Сердце не выдержало.

Айрин стояла неподвижно. Она слышала эти слова, но они не доходили до неё — как будто отец говорил о ком-то чужом, кого она никогда не знала. О какой-то другой женщине, которая умерла в какой-то другой жизни.

— Её похоронили там, — добавил Томас тихо, не поднимая глаз. — На кладбище за крепостной стеной. Мы не могли... не могли привезти её с собой.

Айрин молчала. Она представляла это кладбище — чужое, южное, далёкое, — и мысль о том, что мать лежит там, среди незнакомых могил, была невыносимой.

— Айрин, — позвал Лейф, и в его голосе была осторожность, от которой у неё сжалось сердце. — Ты слышишь меня?

Она повернулась к нему. Его лицо расплывалось перед глазами, и она поняла, что плачет — беззвучно, не замечая слёз.

— Я слышу, — ответила она, и голос её был чужим, глухим. — Я просто... я думала, что увижу её.

Лейф притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его плечо. Он не говорил ничего — просто держал её, гладил по спине, и в этой тишине было больше утешения, чем в любых словах.

---

Они поднялись в замок.

Айрин шла рядом с отцом, держа его под руку, и чувствовала, как он опирается на неё — не только телом, но и всей своей измученной душой. Томас шёл следом, тихий и подавленный. Лейф замыкал шествие, и Айрин знала: он рядом, он не уйдёт.

В большом зале их уже ждали. Люди расступились, пропуская освобождённых пленников, и Айрин видела, как отец и брат оглядываются по сторонам — на каменные своды, на суровые лица северян, на волков, что лежали у камина, подняв головы. Она понимала: всё это кажется им сном, странным, невероятным сном, из которого невозможно проснуться.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, не узнавая собственного голоса. — И поесть. Потом поговорим.

Отец кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на неё так, будто не мог насмотреться, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему моргнуть.

— Ты похожа на неё, — произнёс он вдруг, и Айрин почувствовала, как сердце сжимается. — Особенно сейчас. Когда молчишь.

Айрин опустила глаза.

— Она всегда говорила, что я упрямая, как отец, — тихо ответила она.

— И была права. — Отец слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что Айрин едва сдержалась, чтобы не заплакать снова. — Ты её дочь. И моя. И я горжусь тобой.

Она не нашлась с ответом. Просто взяла его за руку и сжала.

---

Позже, когда гости разошлись, Айрин поднялась в свою комнату.

Тарин спал, раскинув руки, и его дыхание было ровным и спокойным. Скади лежал у колыбели, как верный страж, и при появлении Айрин лишь слегка повёл ухом.

Она села на край кровати и закрыла глаза.

Мама умерла.

Осознание приходило медленно, как холод, проникающий сквозь закрытые окна. Она думала о том, как мать писала то последнее письмо — наверное, уже больная, уже слабая, уже понимающая, что может не дождаться. Как выводила дрожащей рукой буквы, которые должны были умолять дочь о невозможном. Как боялась за отца, за Томаса, за неё.

Айрин не знала, успела ли мать получить её ответ. Успела ли прочитать, что дочь жива, что она счастлива, несмотря ни на что. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённый уголёк.

Дверь открылась, и вошёл Лейф.

Он сел рядом, не говоря ни слова, и взял её за руку. Они сидели в тишине, и Айрин чувствовала, как его тепло постепенно проникает в неё, согревая замёрзшие уголки души.

— Я не знала, — прошептала она. — Я всё ждала, что она приедет. Что я увижу её. Что она познакомится с Тарином.

— Знаю, — ответил Лейф.

— Она так и не увидела его. Так и не узнала, какой он.

— Она знала. Ты писала ей.

— Писала. Но это не то же самое.

Лейф помолчал.

— Нет, — согласился он. — Не то же самое.

Он обнял её, и Айрин прижалась к нему, чувствуя, как слёзы наконец прорываются — тихие, горячие, отчаянные. Она плакала о матери, о разлуке, о всех тех словах, что остались невысказанными. О том, что больше никогда не увидит её лица, не услышит голоса, не почувствует её тепла.

— Я здесь, — шептал Лейф, гладя её по волосам. — Я рядом. Всё будет хорошо.

Она не ответила. Просто прижималась к нему, и его присутствие было единственным, что удерживало её на плаву.

---

На следующий день Айрин спустилась к завтраку.

Отец и Томас уже сидели за столом. Выглядели они лучше, чем накануне: сон и горячая еда сделали своё дело, хотя в глазах отца всё ещё читалась та же усталость, что и вчера. При виде Айрин он поднялся — медленно, опираясь на стол, — но она жестом остановила его.

— Сиди, — сказала она. — Тебе нужно беречь силы.

Он послушно опустился обратно, и Айрин заняла место рядом с ним. Лейфа не было: он с раннего утра уехал проверять посты, но перед уходом оставил Бритту с наказом приглядывать за гостями.

Завтрак прошёл почти в молчании. Айрин не знала, о чём говорить с отцом и братом — слишком много всего случилось, слишком много слов осталось недосказанными. Она ловила себя на том, что смотрит на них и пытается узнать в этих изменившихся лицах тех людей, которых помнила.

— Расскажи мне о мальчике, — попросил вдруг отец, откладывая ложку. — О Тарине.

Айрин подняла глаза.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. — Он слабо улыбнулся. — Я хочу знать, какой у тебя растет сын..

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Он сильный, — начала она. — Пережил болезнь, которая убила бы слабого. Пережил зиму. Он любопытный и упрямый, и он не боится ни людей, ни волков. — Она улыбнулась. — Иногда мне кажется, что он понимает больше, чем говорит.

— А волки? — спросил Томас, и в его голосе было то самое юношеское любопытство, которое Айрин помнила с детства. — Они правда его слушаются?

— Они его признали, — ответила Айрин. — Это не совсем то же самое, что слушаться. Скорее... они его защищают. Как своего.

Томас переглянулся с отцом, и Айрин увидела в их взглядах смесь удивления и чего-то ещё — возможно, недоверия. Она не винила их: год назад она сама не поверила бы в такое.

— Я хочу его увидеть, — сказал отец. — Если можно.

— Конечно. — Айрин поднялась. — Пойдём. Он, наверное, уже проснулся.

---

Они поднялись в комнату Айрин.

Тарин сидел на полу, окружённый деревянными игрушками, и сосредоточенно грыз одну из них. При виде матери он радостно загулил и потянул к ней ручки. Айрин подхватила его, прижала к себе, поцеловала в лоб.

— Знакомься, Тарин, — произнесла она, поворачиваясь к отцу и брату. — Это мой отец. Твой дедушка. И это Томас — мой брат, твой дядя.

Тарин уставился на незнакомцев огромными тёмными глазами. Отец шагнул вперёд, и в его лице Айрин увидела то же выражение, что было у неё самой, когда она впервые взяла мальчика на руки: недоверие, смешанное с благоговением.

— Здравствуй, — тихо произнёс отец. — Я так много о тебе слышал.

Тарин склонил голову набок, разглядывая его, потом вдруг улыбнулся и протянул к нему пухлую ладошку. Отец осторожно сжал её, и Айрин увидела, как по его щеке скатилась слеза.

— Он... замечательный, — прошептал он. — Настоящий северянин.

Айрин улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

— Да, — согласилась она. — Настоящий.

---

После завтрака Айрин вышла на крепостную стену.

Ей нужно было побыть одной, подальше от сочувственных взглядов и неловких пауз. Скади, как всегда, последовал за ней, и она опустилась на корточки, чтобы погладить его.

— Я так и не попрощалась с ней, — произнесла она, глядя на далёкие горы. — Не успела.

Волк тихо скулил, прижимаясь к её ноге.

Айрин подняла камень — небольшой, гладкий, ещё холодный после зимы — и положила его на край стены. Потом ещё один. И ещё.

Когда маленькая пирамидка была готова, она отступила и посмотрела на неё.

— Это тебе, мама, — прошептала она. — Чтобы ты знала: я помню. И никогда не забуду.