Экономка кивнула и встала рядом, глядя во двор. Некоторое время они молчали, наблюдая за волками.

— Странные времена настали, миледи, — заговорила Ирма негромко. — Я тридцать лет в этом замке, а такого не видела. Волки у дверей, древняя кровь в колыбели, война на пороге. — Она помолчала, и в её старых, выцветших глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость. — Но знаете, что я вам скажу?

— Что?

— Впервые за много лет я не боюсь будущего. — Ирма повернулась к ней, и Айрин увидела в её лице нечто, чего никогда раньше не замечала: спокойную, уверенную надежду. — Потому что в этом доме снова есть жизнь. И за это я благодарна вам.

Айрин почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сглотнула, стараясь справиться с внезапно нахлынувшими эмоциями.

— Я не сделала ничего особенного, — тихо произнесла она.

— Сделали. Вы вернули нас к жизни. — Ирма протянула руку и легко, почти невесомо сжала её пальцы. — И этот мальчик... он не просто подкидыш. Он благословение. Я знаю это.

Экономка ушла, оставив Айрин одну, и та долго стояла у окна, чувствуя, как в груди разливается тепло. Север принял её. Принял по-настоящему, без оговорок. И теперь она была его частью — так же, как и он был частью её.

---

Тарину исполнился год.

Они не знали точной даты его рождения, поэтому Айрин предложила выбрать день, когда его нашли у ворот, — как символ того, что именно тогда началась его настоящая жизнь. Лейф согласился сразу, и весь замок принялся готовиться к празднику.

Разумеется, в разгар войны и зимней скудости праздник не мог быть пышным. Но Айрин постаралась: Ирма испекла медовые лепёшки, Бритта сшила Тарину новую рубашонку из мягкой шерсти, а Лейф лично вырезал ему из дерева маленького волка — первую игрушку в его жизни. Он работал над ней несколько вечеров подряд, и Айрин видела, с какой тщательностью он выводит каждую деталь, как сосредоточенно хмурится, когда что-то не получается.

— Ты похож на скульптора, — сказала она однажды, присев рядом.

— Я похож на человека, который впервые держит в руках нож для резьбы, — усмехнулся он. — Если этот волк будет похож на волка, я удивлюсь сам себе.

Но когда игрушка была готова, Айрин увидела, что она прекрасна. Не идеальна — у фигурки была чуть кривоватая лапа и слишком большие уши, — но в ней чувствовалась любовь, вложенная в каждый изгиб, в каждую линию.

— Он будет хранить её всю жизнь, — тихо сказала Айрин.

— Надеюсь, — ответил Лейф. — Хотя, зная Тарина, он может её просто сгрызть.

Утром, когда Айрин вынесла сына в большой зал, собравшиеся люди зааплодировали. Тарин, сидевший у неё на руках, смотрел на всех огромными тёмными глазами и улыбался, как будто понимал, что всё это — ради него. Его щёчки раскраснелись от тепла, а пухлые ручки тянулись то к одному лицу, то к другому.

— Смотри, Тарин, — прошептала Айрин, поворачивая его так, чтобы он видел всех. — Это твоя семья. Это твой народ.

Малыш издал радостный возглас и замахал ручками. По залу прокатился смех — тёплый, искренний, которого Айрин так не хватало в первые дни.

Лейф подошёл к ним, держа в руках своего деревянного волка.

— Это тебе, сын, — сказал он, протягивая игрушку. — Чтобы ты помнил, кто ты.

Тарин схватил фигурку и немедленно потянул её в рот.

— Ну, значит, одобрил, — усмехнулся Лейф.

— Он одобряет всё, что попадает ему в руки, — рассмеялась Айрин.

— Как и его отец.

Они стояли втроём в центре зала, окружённые людьми, волками, теплом и смехом, и Айрин чувствовала, как её сердце переполняется счастьем. Год назад она не могла и представить, что окажется здесь — не пленницей, не чужой, а женой, матерью, хозяйкой. И всё же это случилось.

Она повернулась к Лейфу, который что-то тихо говорил Тарину, показывая на деревянного волка, и улыбнулась.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Он поднял на неё глаза.

— И я тебя. Больше, чем когда-либо.

---

Праздник закончился к вечеру.

Айрин уложила Тарина спать, поцеловала его в лоб и вышла во двор, чтобы подышать свежим воздухом. Скади тут же возник рядом, как тень, и потрусил за ней, оставляя следы на снегу. Ночь была ясной и морозной, звёзды висели над головой, как ледяные кристаллы, рассыпанные по чёрному бархату.

— Ты тоже его любишь, да? — тихо спросила Айрин, глядя на волка.

Скади фыркнул, выпуская облачко пара, и вильнул хвостом.

— Я знаю. Мы все его любим.

Она смотрела на далёкие горы, на тёмный лес, на стаю, расположившуюся у стен, и думала о том, что будет дальше. Весна принесёт войну. Король не отступит. Но здесь, в этот миг, всё было мирно и правильно.

Из замка вышел Лейф. Он молча накинул ей на плечи свой тяжёлый плащ, и Айрин почувствовала, как его тепло окутывает её.

— Замёрзнешь, — сказал он.

— Ты меня согреешь, — ответила она, прижимаясь к нему.

Они стояли вдвоём во дворе, под звёздным небом, и молчали. Слова были не нужны. Всё, что они хотели сказать, уже было сказано — взглядами, прикосновениями, тишиной.

— Ты боишься весны? — спросила Айрин наконец.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но не так, как раньше. Теперь у меня есть ради чего жить. И ради чего сражаться.

— А если... — Она не договорила, не в силах произнести эти слова вслух.

— Не думай об этом. — Он привлёк её ближе, и она почувствовала, как его губы касаются её волос. — Мы пережили зиму. Переживём и весну. А потом — лето. И осень. И много лет после.

Айрин закрыла глаза, слушая его сердце.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И в этот момент, под бескрайним северным небом, она поверила ему. По-настоящему, без остатка.

---

Через три дня пришло письмо.

Гонец, прибывший с юга, был измучен долгой дорогой, но письмо вёз бережно, за пазухой, как величайшую драгоценность. Айрин, узнав о его прибытии, почувствовала, как внутри всё сжимается. Она уже научилась распознавать дурные вести по одному лишь выражению лица посыльного.

Она распечатала письмо в кабинете Лейфа, рядом с мужем. Почерк был материнским — но теперь он казался дрожащим, неровным, будто рука, державшая перо, с трудом выводила каждую букву.

«Дорогая моя дочь.

Пишу тебе в спешке и страхе. Король узнал о том, что ты укрываешь ребёнка, которого он ищет. Он в ярости. Отца снова взяли под стражу, а Томасу приказано явиться ко двору, где его будут судить. Я не знаю, что с ними будет. Я не знаю, что будет со мной.

Айрин, прошу тебя, умоляю: сделай то, что велит король. Отдай ребёнка. Я знаю, что это жестоко, я знаю, что ты любишь его, как своего. Но он убьёт нас всех, если ты не подчинишься. Он сказал, что даёт тебе последний шанс. И если ты откажешься, он казнит отца, а Томаса... я не могу написать, что он с ним сделает. Прости меня.

Я не хочу просить тебя об этом. Сердце моё разрывается от одной мысли, что я пишу эти строки. Но я мать, и я не могу потерять сына. Ты понимаешь меня? Ты сама теперь мать. Ты должна понять, каково это — бояться за своего ребёнка каждый час, каждый миг, каждое биение сердца.

Прости, что я ставлю тебя перед таким выбором. Прости, что пишу это. Но я не знаю, что ещё делать.

Твоя мама».

Айрин дочитала и опустила руку. Письмо выпало из её ослабевших пальцев и спланировало на стол, как осенний лист.

— Что там? — спросил Лейф, хотя по её лицу уже всё понял.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Он взял отца. И Томаса. Мать не знает, что делать. — Голос её сорвался, и она с трудом выговорила: — Он требует отдать Тарина. Иначе... иначе он убьёт их всех.

Лейф побледнел. На мгновение в его серых глазах мелькнула такая боль, что Айрин стало ещё страшнее. Потом он шагнул к ней, взял её за плечи.

— Айрин, послушай меня. — Его голос был твёрдым, но в нём слышалось то же отчаяние, что она чувствовала сама. — Мы не отдадим Тарина. Но и твою семью мы не бросим. Клянусь.

— Как? — прошептала она. — Как мы можем спасти их, если король держит их в заложниках?