— Не только. Первые самолёты сами атакуют цель и стараются вызвать пожар.

— Какие самолёты?

— В нескольких случаях снова эти бипланы.

Ответ вызвал раздражение. Слишком часто за сегодняшний день в донесениях появлялись старые русские И-153. Днём они стреляли ракетами по бомбардировщикам, уходили от «Мессершмиттов» к самой земле и били по колоннам, а теперь они же появлялись ночью. Тем временем последствия ударов начинали ощущать наземные части.

На одном участке колонна грузовиков с горючим подошла к железнодорожному узлу и остановилась. Дорога впереди была перекрыта, станция горела, вокруг метались машины. Командир колонны потребовал пропустить его дальше, но ехать было некуда.

— Когда расчистят?

Ответа никто не знал.

— Горючее нужно утром!

Это знали все, только от этого разбитые вагоны не исчезали с путей, воронки не засыпались, а горящие склады не переставали гореть. Колонну отправили в обход, который оказался значительно длиннее. На другой дороге уже стояли машины, и через час возник новый затор. Ни одна советская бомба не уничтожила немецкую танковую группу, но часть танков утром могла получить горючее значительно позже, часть орудий — позже получить снаряды, несколько колонн — позже выйти на назначенные дороги. Для армии, строившей успех на скорости, такие часы имели цену.

К двум часам ночи Копец остановил дальнейшие вылеты части истребителей.

— Всё. Этим спать.

— Есть ещё цели.

— Цели завтра никуда не денутся.

— Немцы могут уйти.

— А наши пилоты могут утром не попасть в самолёт от усталости.

Он посмотрел на список экипажей. Некоторые за сутки провели в воздухе столько времени, сколько раньше набирали за несколько дней напряжённых учений. Адреналин пока держал людей, но утром за него придётся платить.

— Кто летал ночью, после возвращения отдыхает. До девяти, если обстановка позволит, не трогать. Те, кто сегодня ночью не летал, принимают утреннюю смену.

— А если немцы придут раньше?

— Для этого есть дежурные.

— И-16 с ракетами?

Копец посмотрел на начальника штаба.

— Ночь закончат — снимайте направляющие с тех машин, которые завтра идут чистыми истребителями.

— Совсем?

— Совсем. Немцы уже растянули строй. Нам нужны истребители, которые будут заниматься «Мессерами». «Чайкам» ракеты оставить.

— Значит, разделяем?

— Мы весь год этим занимались. Просто теперь война сама объяснила зачем.

МиГи должны видеть и наводить, И-16 — драться с истребителями, И-153 — работать внизу, атаковать наземные цели и использовать свою манёвренность там, где она действительно давала преимущество. Не универсальный самолёт на все случаи жизни, а система из разных машин, каждая из которых делала то, что у неё получалось лучше всего.

К утру результаты ночных ударов ещё никто точно не знал. На нескольких станциях горели составы, на дорогах возникли заторы, где-то удалось попасть в склад, где-то бомбы легли в стороне. Один СБ не вернулся, ещё две машины сели на других аэродромах. И-153 потеряли одну машину, пилот сумел выпрыгнуть, но его судьба оставалась неизвестной. Выделенные машины дальней авиации серьёзных потерь не понесли. Это была цена за ночной налёт, и Копец не собирался делать вид, что её нет.

Однако германскому наступлению теперь приходилось решать ещё одну проблему. Горючее, боеприпасы и машины, которые должны были ночью спокойно двигаться к передовым частям, вместо этого попадали под удары. Не везде и не постоянно, но достаточно часто, чтобы нарушать расписание. А расписание для блицкрига значило очень много.

Утром 23 июня в одном из немецких авиационных штабов впервые прозвучало выражение, которому позднее предстояло стать значительно известнее. Разговор начался с обычного разбора ночных событий. Один из пилотов Bf 109 рассказывал о русском биплане, который он перехватил возвращавшимся после удара.

— Я заходил трижды.

— И?

— Ничего.

Кто-то засмеялся.

— Ты не смог сбить И-153?

Пилот посмотрел на него без улыбки.

— Попробуй сам ночью у самой земли. Он видит, что я захожу, и ложится ещё ниже. Я набираю скорость, а земли не видно. Чуть ошибся — и сам в неё войдёшь.

— Стрелял?

— Дважды. Кажется, попал.

— Значит, сбил?

— Нет. Он ушёл.

Пилот помолчал, вспоминая тёмный силуэт, который несколько раз возникал перед ним и снова исчезал на фоне земли.

— На борту у него что-то было нарисовано. Кот, кажется.

Другой лётчик вспомнил вчерашний доклад.

— Кот?

— Возможно. Я видел секунду.

— Опять эти русские коты.

Кто-то спросил:

— И как он ушёл?

Пилот пожал плечами.

— Просто исчез внизу. Чёрный на чёрном, как ангел из преисподней.

Сосед усмехнулся.

— Schwarzer Engel?

— Да. Чёрный ангел.

Несколько человек засмеялись, разговор пошёл дальше. Пока это было просто удачное выражение, брошенное усталым лётчиком после неудачной ночной охоты, но война любила прозвища, особенно если они повторялись.

В штабе группы армий настроение было менее поэтичным. Ночные удары не остановили наступление. Танковые соединения продолжали двигаться, на нескольких направлениях советские войска отступали, и германское командование всё ещё имело основания рассчитывать на крупный успех. Однако перечень проблем вырос. Русские сохранили значительную часть своей авиации, их истребители действовали организованнее ожидаемого, высотные МиГи, вероятно, использовались для разведки и наведения, старые И-153 оказались очень неприятным противником на малой высоте и одновременно ударной машиной. Теперь выяснилось ещё и то, что ночью русские пытаются связывать действия разных типов авиации в последовательные удары. Ни один из этих пунктов сам по себе не менял войну, но все вместе они начинали мешать.

— Нужно снова ударить по их аэродромам.

— Уже готовится.

— Особенно по запасным.

— Не все обнаружены.

— Тогда обнаружить.

Бок посмотрел на карту.

— И эти одиночные МиГи. Если они действительно наводят истребители, их надо сбивать.

Это было логично. Любая система имеет узлы. Если нельзя уничтожить всю систему сразу, надо искать узлы и бить по ним.

Немцы начали искать.

Копец об этом пока не знал, но думал почти о том же. Утро второго дня войны начиналось значительно спокойнее первого, по крайней мере на его командном пункте. Никто уже не ожидал, что война может вдруг оказаться ошибкой или провокацией. Все знали, что делать. На столе лежали первые итоги ночи.

— По станции подтверждение есть?

— МиГ утром прошёл районом. Горит до сих пор. Несколько путей перекрыто, видны разбитые вагоны.

— Хорошо.

— По второй цели результата не видит.

— Значит, не записывать.

— Там экипажи докладывали попадания.

— Пусть докладывают. Увидим — запишем.

Начальник штаба усмехнулся.

— Вы и ночью победы режете.

— Ночью особенно.

Копец перевернул лист.

— Что с пилотами?

— Ночные отдыхают. Один командир полка пытался поднять своих раньше.

— И?

— Ему напомнили ваш приказ.

— Хорошо.

— Он сказал, что немцы ждать до девяти не будут.

— Правильно сказал.

Начальник штаба удивлённо поднял глаза.

— Тогда почему?

— Потому что немцы и после девяти никуда не денутся. А если человек сутки не спал, он начнёт проигрывать не немцам, а собственным рукам.

Копец подошёл к карте. Первый день закончился, ночь тоже. Теперь начиналась следующая часть войны. Немцы уже знали о ракетах, знали о парах, начинали понимать роль МиГов, а значит, вчерашних решений будет недостаточно.

— И-16?

— С ночных машин снимают ракетные направляющие.

— Хорошо. Пусть сегодня занимаются истребителями. Если «Мессеры» хотят прикрывать бомбардировщики, кто-то должен заниматься «Мессерами».

— А «Чайки»?

Копец посмотрел на отметки немецких колонн.

— Им работы хватит внизу.