Ближе к четырём часам дня Павлов впервые получил более-менее цельную картину фронта. Она была плохой, но не катастрофической. Немцы вклинились на нескольких направлениях, передовые части двигались быстро, некоторые советские соединения не выдержали удара и отходили. Однако фронт не развалился. Павлов видел резервы, мог отдавать приказы, мог задавать вопросы и даже получать ответы.

— Авиация?

— Действует.

— Потери?

— Значительные. Управление сохранено.

— Немецкие?

— Копец окончательную цифру пока не даёт.

Павлов усмехнулся.

— Это на него похоже.

— Заявленных уже больше трёхсот. Подтверждённых меньше, продолжают проверять.

Павлов поднял голову.

— Сколько подтверждено?

— По разным сведениям больше двухсот, но они режут каждую сомнительную заявку.

Несколько секунд Павлов молчал. Если цифры были хотя бы приблизительно верны, значит, утром произошло не просто успешное отражение нескольких налётов. Немецкая авиация получила удар, которого не ожидала, и вечером её командованию наверняка придётся разбираться, откуда взялись такие потери. Но Павлов не собирался строить наземную войну на основании воздушных побед. Перед ним стояли немецкие танки, и они продолжали идти.

— Связь с шестым мехкорпусом?

— Есть.

— Одиннадцатый?

— Частично. Восстанавливают.

Павлов подошёл к карте. Если противник наступает, его фланги вытягиваются. Если собственные корпуса не уничтожены в парках и на маршах, их можно использовать. Не прямо сейчас, но скоро.

— Болдина найти.

— Есть.

— И все данные по Сувалкскому направлению сюда. Где немцы, где наши, дороги, переправы — всё.

Начальник штаба быстро записал. Павлов ещё раз посмотрел на карту. Впервые с начала войны он думал не только о том, как пережить следующий немецкий удар, но и о том, куда ударить самому.

К вечеру немецкие бомбардировщики уже редко появлялись без серьёзного сопровождения. Истребители прикрытия всё чаще пытались заранее отрезать советские машины от ударных групп, и несколько раз это получилось. Одна группа И-153 не смогла прорваться к цели вообще, другая потеряла три самолёта ещё до выхода на рубеж пуска. Копец только кивнул.

— Вот теперь началось.

Начальник штаба понял его без пояснений.

— Освоились?

— Поняли, что мы делаем.

Завтра повторить сегодняшний успех тем же способом уже не получится, и это было нормально. На войне любой удачный приём живёт до тех пор, пока противник не найдёт ответ. Проблема заключалась в том, чтобы придумать следующий ход раньше него.

После шести вечера начали сводить данные по потерям противника, пока не окончательно, просто чтобы понять масштаб. Подтверждённых немецких самолётов становилось всё больше. Часть нашли на своей территории, часть падений наблюдали посты ВНОС, некоторые подтверждали наземные части. Повреждённые машины, ушедшие на запад, в зачёт не включали. Копец читал строки одну за другой.

— Здесь дубль.

— Почему?

— Район тот же, время совпадает, тип тот же. Уберите пока одну заявку.

— Есть.

Следующий лист.

— Эти восемь?

— По сведениям разведки сели за линией фронта, несколько сгорели.

— Пока отдельно.

— Иван Иванович, мы опять уменьшаем итог.

— Отлично.

Начальник штаба поднял глаза.

— Что отличного?

— Если после того, как мы всё сомнительное выбросим, цифра останется большой, значит, ей можно верить.

К восьми вечера на столе лежал предварительный итог. Копец несколько секунд смотрел на него.

— Сколько?

Начальник штаба ответил не сразу.

— Подтверждённо больше трёхсот. Даже если убрать всё спорное.

В комнате стало тихо. Никто не закричал — не было времени.

— Уничтоженных?

— Да. То, что можем подтвердить сейчас. Повреждённых значительно больше, но их пока не считаем.

— Наши?

Назвали число, тоже большое. Не триста, но достаточно большое, чтобы настроение сразу изменилось. Копец кивнул.

— Вот это и отправляйте.

— В Москву?

— Да. Только напишите точно: по предварительным подтверждённым данным уничтожено более трёхсот самолётов противника. Проверка продолжается.

— Добавить, что авиация фронта сохраняет боеспособность?

— Обязательно. И что активно наносит удары по наземным войскам противника.

Телеграмму начали готовить. Копец ещё раз посмотрел на цифру. Триста. Если бы вчера ему сказали, что в первый день войны немцы потеряют здесь столько самолётов, он сам бы не поверил. Но радости почему-то не было. На карте немецкие стрелы всё равно двигались на восток. Война не закончилась, она только началась.

В Москве сообщение из штаба генерала Копеца получили уже вечером. Доклад прошёл через Наркомат обороны и Генеральный штаб. Цифра заставила переспросить — на фоне остальных фронтов она казалась совершенно нереальной.

— Более трёхсот?

— По предварительно подтверждённым данным.

— Кто подписал?

— Копец.

Это меняло отношение к сообщению. Не потому, что Копец не мог ошибиться — мог. Но уже знали: если он пишет «более трёхсот», значит, перед этим кто-то вычеркнул ещё немало. Доклад положили рядом с другими. Наземная обстановка оставалась тяжёлой, немцы продвигались, их танковые соединения вклинивались в нашу оборону, с других фронтов тоже поступали тревожные сведения. Но Западный фронт существовал, связь с ним сохранялась, авиация действовала, и вместо сообщения о тысячах уничтоженных на аэродромах советских самолётов пришёл доклад о сотнях потерянных немецких машин. Никто не называл это победой. До победы было бесконечно далеко. Но первый удар, рассчитанный на то, чтобы ослепить и оглушить фронт за несколько часов, своей главной цели не достиг.

После девяти вечера Копец снова вышел к аэродрому. Солнце ещё не ушло окончательно, июньская ночь приближалась медленно. Техники работали возле самолётов, пилоты ели прямо рядом с машинами. Кто-то уже спал, подложив под голову свёрнутую куртку, кто-то тихо обсуждал утренний бой. Несколько И-153 снова готовили к вылету. Копец остановился.

— Куда эти?

Начальник штаба ответил:

— Хотели до темноты ещё раз по колоннам.

— Не надо.

Тот удивлённо посмотрел на него.

— Есть данные по целям.

— Завтра люди тоже нужны.

Копец несколько секунд смотрел на запад. Там находились не только немецкие передовые части. За ними тянулись дороги, шли боеприпасы, горючее и резервы, работали станции, склады, узлы связи. Днём всё это прикрывали истребители, ночью условия менялись. У них были фронтовые бомбардировщики, были дальние, пусть и не подчинённые ему напрямую. Были МиГи, которые могли сверху видеть пожары и ориентиры, были «Чайки», способные пройти низко, ударить и обозначить цель. Год назад всё это существовало само по себе, теперь можно было попробовать соединить.

Начальник штаба уже знал это выражение лица.

— Опять что-то придумал?

— Нет. Всё давно придумано. Просто обычно каждый делает своё и не знает, что делает сосед.

— А сейчас?

— Сейчас попробуем заставить их работать вместе.

Он вернулся к карте. Первый день войны заканчивался. Немцы ударили первыми. Красная армия устояла хуже, чем хотелось бы, но намного лучше, чем это было в его истории. Авиация не была уничтожена, фронт сохранял управление, Павлов уже начинал думать о контрударе, а ночь давала ещё одну возможность. Копец взял карандаш и отметил несколько точек западнее линии фронта.

— Поднимите данные по железнодорожным станциям, узлам дорог и складам, которые МиГи видели сегодня. Всё, где было движение после наступления темноты.

— Хотите бомбардировщики?

— Хочу сначала понять, куда их отправлять.

— А «Чайки»?

Копец посмотрел на карту.

— «Чайки» пойдут первыми.

Начальник штаба помолчал.

— Подсветить цели?

— Не прожекторами же.

Тот усмехнулся. Копец снова посмотрел на запад. Ночь в июне будет короткой, но «Чайкам» много света и не требовалось, а потом остальным самолётам будет прекрасно видно, куда наносить свой удар. Эта ночь для немцев будет особенной, по крайней мере здесь.