Рычагов удивился:

— Это для истребителя достижение?

— Для нового самолёта — очень большое. Скорость можно увеличить мотором, аэродинамикой, винтом. А если планер изначально неудачный, никакие две тысячи лошадиных сил его хорошим самолётом не сделают.

Тимошенко подошёл ближе:

— Значит, довольны?

— Пока да.

— А М-82?

— Должен дать больше мощности и существенно лучшие характеристики.

— Сколько?

— Не хочу обещать до испытаний.

— Правильно. А М-71?

Поликарпов помолчал:

— Если его доведут и он действительно даст то, что от него требуют, тогда будет совсем другой уровень.

Рычагов не отставал:

— Насколько другой?

Поликарпов посмотрел на И-185:

— Тогда уже будем смотреть, кто в воздухе хозяин.

Рычагов улыбнулся:

— Вот теперь похоже на обещание.

— На надежду.

Тимошенко тем временем повернулся к представителю промышленности:

— Если М-82 пройдёт испытания, сколько сможете делать через три месяца, через полгода?

Тот замялся:

— Надо считать.

— Посчитайте. И меня интересуют серийные моторы, которые можно отправить в полк, а не опытные, возле которых постоянно должна стоять бригада заводских инженеров.

Поликарпов кивнул:

— Вот это будет главным.

Полёт И-185 смотрели уже с края аэродрома. Машину поднял испытатель, которому Поликарпов доверял достаточно, чтобы не устраивать перед начальством цирк. Никаких попыток выжать максимальную скорость не было: двигатель ещё слишком часто напоминал о своей сырости. Самолёт разбежался и легко оторвался от полосы. Рычагов сразу поднял бинокль. И-185 набрал высоту, прошёл над аэродромом, сделал несколько разворотов, затем показал набор и плавно перешёл в снижение.

— Хорошо идёт, — сказал Рычагов. — В вираж входит легко.

— Испытатели тоже хвалят.

И-185 снова прошёл над полосой, на этот раз ниже. Звук М-81 был неровным, и Рычагов поморщился.

— Слышно.

— Вот поэтому я и не хочу сегодня обсуждать максимальную скорость. Сначала двигатель заставим нормально работать.

Самолёт ушёл на посадочный круг и через несколько минут коснулся полосы. Рычагов опустил бинокль.

— Значит, если я правильно понял, с мотором, который вы сами считаете временным, у нас уже получился истребитель примерно одного класса с нынешним «Мессершмиттом»?

— В целом да. На разных высотах картина разная, немецкая машина доведена гораздо лучше, но одного класса.

— А с М-82 должен стать лучше.

— Должен.

Тимошенко вмешался:

— Сначала пусть М-82 доведут. Мне вполне хватит хорошего истребителя, который можно строить тысячами. Короля неба будем выбирать потом.

На стрельбище для показа приготовили несколько обычных мишеней, а дальше поставили списанный бронеавтомобиль, давно уже не подлежавший восстановлению. Первым стрелял уже облетанный ОКО-6. Таировский истребитель зашёл на мишень с небольшой высоты, и очередь четырёх ШВАК слилась в тяжёлый треск. Земля вокруг бронеавтомобиля вскипела от попаданий, по корпусу пробежали вспышки.

Когда разрешили подойти, впечатление оказалось сильнее, чем издали. В тонкой броне зияли пробоины, один из узлов внутри корпуса был разбит осколками, колесо разорвало.

Рычагов опустил бинокль:

— Вот теперь понимаю, зачем четыре.

Тимошенко спросил Таирова:

— Отказы?

— Бывают.

— Значит, пока четыре пушки хорошо выглядят на полигоне. Вот когда они будут хорошо работать в полку зимой после ночёвки самолёта на морозе, тогда скажете, что вооружение хорошее.

— Согласен.

На соседней позиции готовили другую установку.

— А это что? — спросил Рычагов.

— Опытная двадцатитрёхмиллиметровая пушка Волкова и Ярцева. ТКБ-201.

Пушка заговорила коротко и тяжело. Даже стоявшие в стороне люди почувствовали разницу между привычным двадцатимиллиметровым оружием и новым автоматом.

Когда разрешили подойти второй раз, Рычагов долго рассматривал повреждения.

— Это одна пушка?

— Одна.

Он посмотрел на Таирова, потом на стоявший вдалеке ОКО-6.

— А если такие поставить на самолёт?

— Поставить можно.

— Четыре?

— Теоретически. Практически сначала надо посчитать массу самих пушек, креплений и боекомплекта, посмотреть центровку и отдачу. Две значительно проще.

Тимошенко повернулся к представителю НИИ:

— Пушка готова?

— Нет. Испытания продолжаются, есть замечания.

— Ускорьте. Только испытания не сокращать.

Рычагов усмехнулся:

— Это как?

— Работать больше.

Маршал снова посмотрел на Таирова:

— Посчитайте вариант с двумя такими пушками. Четыре тоже посчитайте, но именно посчитайте, а не ставьте завтра утром. Если четыре окажутся глупостью, так и напишите.

— Есть.

— И мне не нужно четыре только потому, что четыре больше двух.

В Минске обо всём этом Копец не знал. В тот день его гораздо больше занимал молодой старший лейтенант, который только что провалил экзамен на право носить эмблему «Бойцового кота».

— Товарищ генерал, я действительно не понимаю. Я условно сбил два самолёта и ни разу не был сбит сам. Почему мне не засчитали?

Копец посмотрел на стоявшего рядом инструктора:

— Ведомый?

— Дважды потерян. В первом бою его условно сбили, во втором ведущий просто ушёл от него в атаке.

— Задача?

— Прикрытие девятки СБ.

— Результат?

— Один бомбардировщик условно сбит, ещё два противника вышли на дистанцию открытия огня.

Копец повернулся к старшему лейтенанту:

— Теперь понял?

— Но я связал двух истребителей.

— Ты должен был не связывать истребители, а защищать бомбардировщики.

— Но два сбитых…

— В настоящем бою можешь сбить хоть пять. Если противник после этого уничтожит самолёты, которые ты обязан был прикрывать, задачу ты провалил. Вот поэтому и не получил кота.

Старший лейтенант сжал губы:

— Есть.

Копец немного смягчился:

— Ты хороший пилот. Правда хороший, поэтому и опасный.

— Не понял.

— Ты уже умеешь достаточно много, чтобы поверить, будто можешь всё. А это самая неприятная стадия. Плохой пилот хотя бы знает, что плохой, и боится. Хороший, который решил, что стал великим, начинает делать глупости. Ещё раз пройдёшь взаимодействие с ведомым, потом повторный экзамен.

— Есть.

— И перестань охотиться за условными победами. Если задача — прикрыть бомбардировщики, твоя победа заключается в том, что они вернулись домой, даже если ты вообще ни в кого не выстрелил.

Лётчик ушёл.

Инструктор спросил:

— Не строго?

— Нормально. Если эмблему начнём раздавать за красивый пилотаж и личные победы в учебном бою, через полгода она превратится в обычную картинку на борту.

Копец посмотрел на ряд «Чаек». На некоторых уже красовалась оскаленная кошачья морда с рваным ухом и шрамом через глаз, на других борта оставались чистыми.

Так и должно было быть.

— Сколько сейчас сдали?

Инструктор назвал число.

— Мало.

— Месяц назад было втрое меньше.

— Всё равно мало.

— Иван Иванович, если ты каждый месяц будешь требовать втрое больше, к весне у тебя лётчиков в стране не хватит.

— Тогда придётся брать немцев.

— Их ещё поймать надо.

Копец усмехнулся:

— Поймаем.

Шутка получилась не самой удачной. Он-то прекрасно знал, что ловить немцев скоро придётся действительно много.

В конце ноября Сталину снова принесли сводку. Он уже не помнил номеров первоначальных документов, да это теперь и не имело значения. Предложения, которые несколько месяцев назад существовали в виде отдельных записок и разговоров, постепенно превращались в десятки самостоятельных работ, и каждая шла своим путём.

Переход истребителей на пары начали в нескольких округах. Подготовка инструкторов продолжалась, но темпы ограничивались количеством опытных лётчиков, горючим и моторесурсом. Первые проверки показали ожидаемую картину: где-то новую систему действительно осваивали, где-то пытались отчитаться о переходе на пары, фактически оставив всё по-старому.