Один из капитанов заметил его слишком поздно. Копец пристроился сзади и чуть сбоку, несколько секунд удерживал самолёт в положении, из которого в настоящем бою уже можно было открывать огонь, после чего покачал крыльями. Условно убитый капитан вышел из боя, а второй попытался развернуться навстречу и немедленно сделал именно то, чего Копец от него ожидал: втянулся в горизонтальный вираж. Через несколько оборотов генеральская «Чайка» уже сидела у него на хвосте, после чего последовало ещё одно покачивание крыльями. После посадки оба капитана стояли возле самолётов хмурые и явно недовольные собой.

— Ну? — спросил Копец.

— Плохо, товарищ генерал.

— Очень плохо. Вы забыли почти всё, что я вам утром говорил. И знаете почему?

Ответа не последовало.

— Потому что в воздухе начали делать то, чему вас учили годами. Это нормально, привычка сама за неделю не исчезнет. Поэтому у нас эта неделя и есть.

Он хлопнул ладонью по борту ближайшей «Чайки».

— Самолёт сам не воюет. Можно поставить сюда хоть пушку, хоть двигатель в полторы тысячи сил, но если лётчик действует неправильно, толку от этого немного. Полетели ещё раз.

На третьем вылете они продержались почти пять минут, а к концу второго дня Копцу уже приходилось работать серьёзнее.

На третий день произошло то, чего он и добивался. Копец попытался повторить первый приём, свалившись сверху на ведущего, однако ведомый вовремя заметил опасность и пошёл навстречу. Продолжи Копец атаку, и сам оказался бы под условным огнём. Пришлось отворачивать. На земле капитаны выбрались из кабин уже с совершенно другими лицами.

— Вот теперь начинаете понимать.

— Удобно, — признал ведущий. — Только всё время хочется подтянуть его поближе.

— Отвыкай. Он не должен сидеть у тебя под крылом. Твоя задача — видеть того, кого собираешься атаковать. Его задача — увидеть того, кого не заметил ты.

— А если потеряем друг друга?

— Значит, плохо летаете.

Капитан усмехнулся:

— Хороший ответ.

— Зато честный.

Однако одной парной тактикой Копец ограничиваться не собирался. Гораздо труднее было заставить опытных пилотов иначе взглянуть на сам воздушный бой. То, что в его прежней жизни считалось обычной работой с энергией самолёта, высотой и скоростью, для лётчиков сорокового года зачастую выглядело непривычно. Копец не пытался заставить старый биплан делать то, для чего тот не предназначался. «Чайка» оставалась «Чайкой» — лёгкой, великолепно маневрирующей машиной, способной на очень многое, но имевшей вполне определённые ограничения.

Особенно осторожно следовало относиться к штопору. Копец прекрасно понимал, что превращать опасный режим в цирковой номер нельзя: И-153 имел неприятные штопорные особенности, и даже после отработки специальной методики выхода требовал от пилота строгого соблюдения последовательности действий. Поэтому он показывал другое. Как, не ввязываясь в бессмысленную карусель, заставить противника проскочить вперёд. Как использовать резкий набор высоты, пока ещё сохраняется запас скорости, а затем перевести его в новое направление атаки. Как скольжением испортить противнику прицел, не теряя машину из-под контроля. Как боевым разворотом обменять скорость на высоту и получить возможность атаковать сверху. Как вовремя выйти из манёвра, вместо того чтобы до последнего тянуть ручку на себя, превращая самолёт в удобную мишень.

Отдельно Копец заставлял капитанов отрабатывать взаимное прикрытие на вертикальных манёврах. Ведомый не должен был слепо повторять каждое движение ведущего: его задача заключалась в том, чтобы сохранить положение, из которого он сможет прикрыть товарища. Словами это объяснялось трудно. В воздухе — гораздо проще. После одного из вылетов возле стоянки собралось едва ли не полполка. Техники бросили работу и задирали головы, пилоты возбуждённо обсуждали происходящее, а кто-то даже притащил бинокль.

Копец заметил зрителей ещё с воздуха и усмехнулся. Цирк устроил, но прекращать показ не стал, пусть смотрят. Чем больше лётчиков увидят, что знакомая им «Чайка» способна на большее, чем они привыкли считать, тем легче потом будет ломать устоявшиеся привычки.

За неделю два капитана мастерами новой тактики, конечно, не стали, да Копец на это и не рассчитывал. Зато отдельные элементы они уже выполняли уверенно и, что гораздо важнее, начали понимать сам принцип. Теперь требовались недели, а лучше месяцы тренировок, чтобы движения превратились в рефлекс и в настоящем бою лётчик не размышлял, что ему делать, а просто действовал в зависимости от обстановки. К концу недели Копец впервые позволил себе признать, что результат его устраивает. До большого показа они были готовы.

Вечером он наконец оказался дома. Последние дни Копец практически жил на аэродроме, возвращаясь поздно и уходя ещё затемно. Иногда ему начинало казаться, что собственную семью он видит реже, чем техников и обоих капитанов. Здесь всё было совершенно другим. Не было запаха бензина и масла, рёва моторов, постоянного ожидания телефонного звонка. Жена занималась своими делами, дети спорили о чём-то настолько важном, что при его появлении даже не сразу обратили внимание на отца. Копец остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел на них. Странное чувство, он знал этих людей и одновременно не знал. Память прежнего хозяина тела подсказывала привычные жесты, интонации, какие-то мелочи, которые невозможно было узнать из документов. Но собственная память всякий раз напоминала, что ещё недавно у него была совсем другая жизнь.

А потом приходила другая мысль, он слишком хорошо знал, что ждёт настоящего Ивана Копеца и не только его. Через год этот мир может выглядеть совсем иначе. Фронт, отступление, разбитые аэродромы, горящие города, миллионы людей, которые ещё не подозревают, что скоро война войдёт в их дома. Копец подошёл к детям, выслушал какую-то невероятно важную историю и неожиданно для самого себя рассмеялся. В этот вечер он сознательно не говорил об авиации. Пусть хотя бы несколько часов останутся нормальными. Завтра снова начнётся работа, а сегодня есть сегодня.

Павлов приехал на аэродром без предупреждения. Копец узнал об этом, когда к стоянке подкатила эмка и из неё выбрался командующий округом.

— Дмитрий Григорьевич? Не ожидал.

— Вот и хорошо. Значит, увижу всё как есть.

Павлов сделал несколько шагов и неожиданно остановился, Копец сразу понял почему. На борту ближайшей «Чайки» скалил зубы здоровенный уличный котяра. Рваное ухо, шрам через глаз и оскаленная пасть. Художник из полковых умельцев постарался на совесть: кот получился именно таким, каким его представлял Копец, — злым, потрёпанным жизнью и совершенно не собирающимся сдаваться. Павлов несколько секунд молча рассматривал рисунок.

— Это ещё что такое?

— Бойцовый кот.

— Я вижу, что не балерина. Зачем?

— Отличительный знак.

— Чей?

— Пока этих трёх машин. Если опыт окажется удачным — подразделения.

Павлов ещё раз посмотрел на оскаленную морду.

— И обязательно такую страхолюдину рисовать?

— Желательно.

— Почему?

Копец улыбнулся. Этого вопроса он ждал.

— Потому что люди должны чувствовать себя не просто третьей эскадрильей такого-то полка. Они должны стать «Бойцовыми котами». Название, знак, собственная традиция почти ничего не стоят, зато человек начинает иначе относиться к подразделению, в котором служит.

— И лучше воюет?

— Может воевать лучше. Особенно если начинает считать, что служит среди лучших и обязан этому соответствовать.

Павлов хмыкнул и снова посмотрел на кота.

— Ладно. Пока пусть живёт. Что с самолётами?

— Готовы.

Теперь выражение лица командующего изменилось. Он подошёл ближе, рассматривая уже не рисунок, а машину. Первое, что бросалось в глаза, — изменившееся вооружение. Под крыльями находились крупнокалиберные БС, рядом располагались направляющие реактивных снарядов.

— Это те самые пулемёты?

— Они.