Император смотрел на брата, и во взгляде, наконец, проступило нечто человеческое — не горе, не ярость, но глубочайшая, неизмеримая усталость и омерзение.

— Тебе нечего сказать? — голос внезапно дрогнул, выдав колоссальное напряжение. — Убил столько людей. Моего первенца. И даже… даже собственного сына. И всё ради власти? Тебе её было мало?

Этот вопрос повис в воздухе. В нём таилась попытка понять бездну, заглянуть в которую было страшно даже ему, монарху на троне.

И тогда Валуа пошевелился.

Медленно, очень медленно поднял голову. Лицо, бледное как полотно и испещрённое морщинами, казалось странно разглаженным и пустым. Глаза, некогда пронзительные, стали мутными и невидящими. В них не читалось ни ненависти, ни раскаяния — лишь погружённость в собственный, недоступный никому кошмар.

Губы дрогнули. Из них вырвался не крик и не оправдание, но тихий, сдавленный, зацикленный звук.

— Кайл… — прошептал, и в этом шёпоте не было ни любви, ни тоски. Лишь навязчивая идея, имя-призрак, подменившее собой всю реальность. — Кайл… Кайл…

Повторял это имя снова и снова, тихо, монотонно, словно разучившийся говорить человек, нащупывающий единственное знакомое слово. Было жутко. Окончательно. Никакого величия, никакого злодейского пафоса — лишь жалкое, разбитое безумие, засевшее в оболочке бывшего властителя. Если Валуа и симулировал, то делал это виртуозно.

Стража, окружавшая его, сомкнулась плотнее. Двое гвардейцев взяли под руки. Не сопротивлялся, продолжал бормотать, позволяя увести себя, спотыкаясь о собственные цепи. Фигура, жалкая и сломленная, скрылась в боковом проходе. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

Эхом ему вторило лишь безумное бормотание, ещё витавшее в спёртом воздухе зала: «Кайл… Кайл…»

Это стало последним словом на суде. И оказалось самым страшным доказательством вины.

Стук захлопнувшейся двери, поглотившей безумное бормотание Валуа и последний призрак его падшей величины, отозвался в зале финальным аккордом. Казалось, всё замерло в ожидании разрядки, того спасительного выдоха, что должен был последовать за столь долгим и мучительным напряжением. Однако разрядки не последовало. Воздух оставался спёртым и густым, лишь сменив одну тяжесть на другую — тяжесть свершившегося приговора.

Император не двигался. Сидел на троне-солнце с лучами-кинжалами, его рука по-прежнему лежала на чёрной обложке дневника. Казалось, впитывал молчание, накапливая его подобно энергии. Взгляд, тяжёлый и невидящий, был устремлён в пустоту перед собой — туда, где только что стоял брат. В этой тишине, длившейся, наверное, всего несколько секунд, но ощущавшейся вечностью, проступила вся глубина усталости, горя и предательства. Теперь он не был грозным монархом — лишь старым, израненным зверем, только что загнавшим и покаравшим своего сородича.

Потом медленно поднял голову. И что-то в нём переменилось. Изломанная линия плеч распрямилась, сгорбленная спина выпрямилась. Поднялся. И в этот миг вновь стал Львом, царём зверей — не метафорой, но физической реальностью. Фигура, даже в простой тёмной одежде, вдруг заполнила собой всё пространство у трона, отбросив тень, достигавшую первых рядов ошеломлённой толпы.

— Все обвинения с моего сына, — голос, всё ещё хриплый, приобрёл новую, стальную вибрацию, — и с этой девушки сняты.

Не смотрел на нас — взирал поверх голов, на всю эту массу шёлка, бархата и затаённого страха.

— Все свободны. Я устал.

Сделал шаг вниз с возвышения, и движение это было исполнено такой неоспоримой власти, что несколько человек в первых рядах инстинктивно отпрянули. Не шёл — шествовал, медленно и тяжело, отмеряя шаги, полные нечеловеческой воли. Направлялся к маленькой, почти незаметной двери за троном, что, казалось, вела в самые недра дворца, в его личную берлогу.

Но на полпути остановился. Повернулся. Мутный глаз скользнул по залу, и в нём вспыхнул тот самый огонь, что некогда выжигал целые княжества и усмирял мятежи.

— И запомните, — голос пророкотал, низкий и безжалостный, словно отдалённый раскат грома перед ураганом. — Я может и дряхлый, но всё ещё лев.

Пауза. Слово «лев» повисло в воздухе, обрастая плотью и когтями.

— И я разорву всех, кто попытается разрушить Империю.

Это было не метафорическое обещание, но закон, высеченный на каменной скрижали. Предупреждение, не терпящее дискуссий.

И тогда, уже почти повернувшись к двери, бросил через плечо последнюю фразу. Тихим, почти бытовым тоном, от которого по спине побежали ледяные мурашки. От того безучастного дряхлого старика, каким запомнился с первого разбирательства, не осталось и следа.

— Расследование обязательно продолжится. И все сообщники моего брата будут найдены и задержаны.

Не стал ждать ответа. Скрылся за дверью, и та бесшумно закрылась, отсекая его от зала подобно каменной гробнице, замуровывающей фараона. Но оставленные слова не исчезли — витали в воздухе, ядовитые и неумолимые, словно споры чумы. «Все сообщники…» Значило каждого, кто хоть как-то был связан с Домом Теней, с Валуа. Означало, что охота лишь начинается.

И зал взорвался.

Тишина, державшаяся на страхе перед Императором, лопнула подобно мыльному пузырю. Её сменил оглушительный, хаотичный гул, поглотивший отдельные слова, крики, возгласы. Звук всеобщей паники, приправленной злорадством, страхом и отчаянием. Аристократы, ещё минуту назад напоминавшие застывшие изваяния, пришли в движение, словно разворошённый муравейник. Схватывались за руки, тыкали пальцами, их бледные и перекошенные лица обращались друг к другу с немыми вопросами и обвинениями. «Он знает!», «Кто следующий?», «Мой дом чист!», «А твой?». Шёпот свитков в Склепе казался детской игрой по сравнению с этим гвалтом человеческих голосов, почуявших кровь и опасность. Предсказанный хаос стал реальностью. Один из некромантов Дома Разбитого Колокола, замотанный в черно-серый плащ словно мумия, подскочил, размахивая руками и выкрикивая нечто нечленораздельное.

В этот момент к нам с Дамиэном приблизились гвардейцы. Не те, что грубо вели Валуа, но другие — из личной охраны Императора. Их движения оставались чёткими, но лишёнными агрессии.

— Позвольте проводить вас, — произнёс один из них ровным, бесстрастным голосом, как и всё в этом дворце.

Мы кивнули, не в силах вымолвить слова. Тело внезапно стало невероятно тяжёлым, будто каждый мускул, каждое сухожилие налились свинцом. Собранность, державшая все эти бесконечные минуты, начала таять, обнажая оголённые нервы и глухую, усталую пустоту.

Повели вдоль стены, стараясь избегать самого центра бушующей толпы. Но даже на окраине волна звука накатывала непрестанно. Видела, как представитель Дома Пылающего Свитка с искажённым ужасом лицом что-то яростно доказывает группе военных из Дома Молотоборцев. Видела даму в платье, усыпанном жемчугом, — та закрыла лицо веером, а плечи её предательски вздрагивали. Слышала обрывки фраз: «…чистка…», «…Лорд Теней…», «…Кайл мёртв…», «…кто теперь главный у Ловцов Душ?..». Несколько гвардейцев, вскинув руки, пытались перекричать толпу:

— Психики Дома Серебряных Снов! Срочно успокойте толпу, понизьте градус безумия! Срочно!

Мы были подобны пробке, выброшенной на берег после шторма. Сделали то, за чем пришли. Правда озвучена, приговор вынесен. Но цена… Цена оказалась выжжена на губах вкусом крови и навеки запечатлена в пустых глазах Кайла.

Наконец миновали огромные двери тронного зала и вышли в сравнительную тишину коридора. Звук бури сразу стал приглушённым, словно придавленный тяжёлыми коврами и каменными стенами. Гвардейцы остановились, дав передохнуть.