Медленно опустившись на колени рядом с Жульеном, он неожиданно изменил тембр голоса. Резкость и холод сменились странной, почти отеческой усталостью, звучавшей неестественно и оттого особенно жутко.

— Думаешь, совершил мелкую кражу? — тихо прозвучал вопрос, словно доверительная беседа. — Прикарманил чужую идею, продал лабораторный образец? Жульен, ты помог убить стражника Ловцов Душ. Понимаешь разницу? Знаешь, что это значит?

Парень заморгал, пытаясь поймать взгляд, выискивая в нём крупицу жалости или обмана.

— Я… не знал… — прошептал он хрипло. — Сказали… для опытов… не знал, что настолько сильный…

— Сильный? — Кайл мягко, почти бережно прикоснулся ладонью ко лбу Жульена, заставляя того застыть. Нежные пальцы касались кожи в жесте, лишённом утешения — прикосновении палача, готовящего инструмент. — Покажу, насколько он «сильный».

Вторая рука поднялась, пальцы сложились в отточенную годами практики конфигурацию. Пространство между ладонью и лбом задрожало, заколебалось, словно воздух над раскалённым асфальтом. Затем из пустоты начал проявляться образ.

Это не была голограмма в привычном понимании. Скорее — призрачное, но невероятно детализированное видение. Призрачное, ибо сквозь него проступали очертания столов и колб; детализированное, поскольку каждый контур, каждый оттенок кожи были выписаны с пугающей, гиперреалистичной точностью.

Паря в воздухе перед нами, лежало тело того самого стражника. Но перед нами предстал не просто труп — это была демонстрация. Магическое вскрытие, обнажающее истинную суть яда.

Холодная волна прокатилась по всему телу, сковывая мышцы и заставляя похолодеть кончики пальцев. В памяти всплывали образы с мест преступлений — бледные, восковые лица, застывшие в неестественных позах. Но происходящее сейчас превосходило всё виденное ранее, представляя собой проникновение в самую суть смерти.

Лицо стражника оказалось искажено не просто предсмертной мукой, а чем-то химическим, чужеродным. Губы, распухшие до неузнаваемости, приобрели цвет чернильной синевы, словно их изнутри заполнила паста из измельчённых ночных жуков. Глаза закатились так, что виднелись только белки, но и они утратили естественный цвет — почернев, словно пропитавшись жидкой сажей, превратившись в два мёртвых, смоляных озера в глубоких глазницах.

Взгляд, против воли, скользнул ниже, к рукам. Пальцы свела предсмертная судорога, а из-под ногтей, почерневших и отслоившихся, сочилась бурая вязкая жидкость, обнажая живое мясо. Создавалось впечатление, будто яд разъедал тело изнутри, превращая ткани в гниющую массу. От всего образа веяло такой тошнотворной, неестественной порчей, что желудок сжался в тугой болезненный узел.

Жульен смотрел на это зрелище, и дыхание его перехватило. Сначала он просто замер, глаза расширились, наполняясь непониманием, а затем — чистым, нефильтрованным ужасом. Это был взгляд не на последствие преступления, а на то, во что можно превратить живого человека. Тело дёрнулось, попытка рвануться прочь прервалась железной хваткой Кайла. Раздался глухой горловой звук, и Жульена вырвало прямо на каменный пол. Спазмы трясли его, смешивая слёзы, слюну и рвоту в одну жалкую, отвратительную лужу.

Сопротивление оказалось сломленным окончательно и бесповоротно. Страх вызывала уже не боль и не Кайл, а перспектива стать причиной этого кошмара, картина, которая навсегда врежется в память.

— Убери… убери это… — захлёбывался он, закрывая лицо руками, но магический образ висел в воздухе неумолимо и ясно.

Медленно разжав пальцы, Кайл позволил кошмарному видению раствориться, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и несмываемое ощущение скверны.

— Говори, — прозвучала команда, в голосе не осталось ничего, кроме ожидания.

Жульен, всхлипывая, уткнулся лицом в холодный камень пола.

— «Молчание Могильщика»… — прошептал он, слова едва различимы. — Так в лаборатории зовут… экспериментальный… антидота нет…

Сделав судорожный глоток воздуха, пытаясь унять дрожь, продолжил:

— Знают… только несколько человек… в нашем крыле… Мастер Алхимик запретил… упоминать в журналах… создавали для… для особых случаев… — Голос оборвался, тело содрогнулось от нового приступа рыданий. — Для тихих убийств… когда нельзя оставлять следов магии…

Прислонившись к стене, становилось ясно — мы прикоснулись к чему-то гораздо более тёмному и опасному, чем простое убийство. Это оказалась не случайная кража, а целенаправленный, идеально замаскированный инструмент политических убийств. Кто-то очень влиятельный применил его против стражника Кайла. Возможно, замышлял применить и против нас.

Информация о «Молчании Могильщика» повисла в воздухе, густая и ядовитая, как сам этот состав. Хотя лицо Кайла оставалось непроницаемым, в его позе проступила новая, хищная собранность. Мгновенная мягкость, пусть и жуткая, испарилась без следа, оставив после себя лишь отточенное лезвие — холодное, готовое к работе.

Медленно поднимаясь, он своей тенью накрыл съёжившегося на полу Жульена.

— Хорошо, — произнёс Кайл, голос вновь обрёл привычную стальную беспристрастность. — Теперь главное. Кто интересовался ядом? Конкретное имя.

Парень, всё ещё не в силах поднять взгляд, лишь мотал головой, бормоча что-то невнятное сквозь слёзы.

— Не могу… они… узнают…

— Они уже узнают, — парировал Кайл без тени эмоций. — Когда я выйду отсюда и объявлю всему Дому Тайного Вздоха, что лаборант Жульен поставил под удар репутацию Дома, украв экспериментальный яд, приведший к смерти стражника Ловцов Душ. — Сделав паузу, позволил словам просочиться в сознание, словно яду. — Думаешь, Мастер Алхимик защитит? Он сдаст тебя первым, чтобы сохранить лицо перед моим отцом.

Жульен затрясся, но продолжал молчать. Слепой страх перед невидимыми «ими» всё ещё перевешивал.

Тогда тактика изменилась. Снова присев на корточки, Кайл принял позу торговца, заключающего сделку.

— Могу это предотвратить. Сейчас ты в моей власти, но способен сделать тебя невидимым. Полная неприкосновенность. Моя личная защита. Никто в Доме не узнает о твоём существовании после сегодняшнего дня. Никто не придёт. Никто не подложит в ужин зелье, заставляющее кожу слезать лоскутами при полном сознании. — Говорил ровно, без пафоса, просто констатируя факты. — Или… могу уйти. Оставить здесь. С твоими коллегами. Крайне не любящими, когда на их Дом падает тень.

Началось описание того, что сделают с парнем его же начальники. Желудок снова сжался — это не были пустые угрозы. Речь шла о конкретных методиках: веществах, вызывающих медленный мучительный некроз тканей; психотропных газах, сводящих с ума и заставляющих выгрызать себе вены; зельях, превращающих кости в хрупкое стекло. Знание оказывалось не теоретическим — каждая методика перечислялась с той же лёгкостью, с какой когда-то доводилось классифицировать огнестрельные ранения. Это была его работа. Сфера экспертизы.

И вот, слушая спокойный методичный голос, рисующий картины, перед которыми бледнели даже самые жестокие убийства из прежнего мира, наступило окончательное осознание. Бесповоротное.

Роль плохого полицейского не игралась — она проживалась. Жестокость не изображалась — применялись наиболее эффективные инструменты для достижения цели. А они включали глубокое знание пыток, манипуляций и техник ломки человеческой воли. В жилах текла кровь Валуа — та самая ледяная, безжалостная кровь, не гнушавшаяся ничем для сохранения власти. Разница заключалась лишь в стороне, на которой приходилось находиться сейчас. Но методы… методы оставались методами его отца.