Даже после того, как поцелуй сменяется лишь дыханием в унисон, когда губы почти не соприкасаются, я каким-то образом чувствую его в глубине души.

— Ной, — выдыхаю я.

Он наклоняется вбок, укладывая меня на плед так, что его согнутая рука оказывается под моей шеей.

— Закрой глаза, — шепчет он; я закрываю. — Хорошо. Держи их закрытыми. Я сейчас вернусь.

Я хочу спросить, куда он пошел, но не хочу казаться нуждающейся или навязчивой, поэтому молчу. Оставлять глаза закрытыми – это пытка. Я слышу, как открывается дверь в его спальню, пауза, затем она снова закрывается. Еще одна, чуть более долгая тишина. Открывается другая дверь – в гараж? Я не могу разобрать и просто сгораю от любопытства. Что он делает?

Я слышу, как его босые ноги ступают по полу. Он касается тыльной стороны моей ладони, чтобы дать мне знать о своем присутствии, и снова садится.

— Ной? Что происходит? Что ты делаешь? — Я чувствую себя в высшей степени неловко, просто лежа здесь в одиночестве, полуобнаженная, с закрытыми глазами и ничего не делая.

Что-то мягкое касается моих глаз; Ной осторожно приподнимает мою голову и натягивает резинку мне на затылок.

— Это моя маска для сна, на случай, когда мне нужно поспать днем.

— Хорошо, — шепчу я.

— Хорошо? Ты уверена?

Я тяжело сглатываю и киваю.

— Да, уверена.

И я действительно уверена. Даже с открытыми глазами я ничего не вижу. Мои остальные чувства тут же обостряются. Я слышу потрескивание и гул огня, порывы ветра, завывающего вокруг дома. Я чувствую запах Ноя – он, должно быть, только что принял душ после тренировки, потому что пахнет чистотой. Я улавливаю едва заметный аромат свечи. К счастью, я не чувствую запаха собственного желания, хотя предвкушение быстро разжигает мою страсть.

— Мне никогда раньше не завязывали глаза, — признаюсь я, ерзая под его взглядом, который ощущаю почти физически.

— Для меня это тоже впервые, милая. Я не следую какой-то инструкции или чему-то в этом роде.

— Нет? — смеюсь я. — А я-то решила, что ты настоящий Казанова.

— Вряд ли. Я просто надеюсь, что, лишив тебя зрения, заставлю сосредоточиться на остальных чувствах.

— Кажется, это работает, — шепчу я.

— Хорошо. — Его губы касаются моих, и я тянусь ему навстречу.

Я всхлипываю, когда его губы приоткрывают мои, зарываюсь пальцами в его волосы, прижимаю к себе, целую со всей отдачей. Вместо того чтобы отстраниться, на этот раз Ной нависает надо мной, вдавливая меня в пол. Он перехватывает мои руки одной своей и вжимает мои запястья в подушку над головой. Неподвижность моих рук почему-то подстегивает возбуждение. Лежать с завязанными глазами и прижатыми руками никогда не было пределом моих фантазий. Я не мастурбирую по ночам, представляя, как меня связывают и лишают зрения.

И все же, когда я ничего не вижу, а мои руки обездвижены, ощущения от поцелуя становятся еще острее. Его язык сплетается с моим, а его большое, тяжелое, крепкое тело накрывает меня, не придавливая, но придавая веса, удерживая на полу, привязывая к реальности, когда блаженство от его поцелуя грозит унести меня в никуда.

Пока одна его рука сжимает мои запястья, другая лениво скользит по грудной клетке, животу, бокам, ложбинке между грудей. Мои соски твердеют под простым, белым, скучным, закрытым и совершенно несексуальным бюстгальтером; сейчас, как никогда, кажется, что Ной читает мои мысли, потому что он подсовывает руку мне под спину и заставляет выгнуться. Я повинуюсь, и он отпускает мои руки ровно на то время, чтобы расстегнуть застежку, а затем стягивает белье с моего тела… медленно. Мои соски сжимаются в твердые маленькие горошины, когда их обдает воздухом, а затем Ной снова прижимает мои руки над головой, его губы скользят по груди, язык дразнит сосок. Я задыхаюсь, и мое лоно становится влажным от возбуждения. Он сосет мой сосок, пока тот не становится плоским у него во рту, и меня пронзает острая волна сильного возбуждения, от которой я издаю пронзительный крик и выгибаю спину, прижимая грудь к его рту.

— Ной!

— Я больше не буду спрашивать, все ли в порядке, Морган. Если в какой-то момент тебе не понравится то, что я делаю, дай мне знать.

— Я доверяю тебе.

— Ничто из того, что я делаю, не причинит тебе боли. Я не по этой части.

— Я тоже.

— Я так и думал. — Он вдавливает мои запястья в подушку. — Сможешь держать руки здесь?

— Я… думаю, да? Может быть? Я постараюсь.

Я чувствую, как его бедра сжимают мою талию, когда он садится на меня верхом, и не могу сдержаться – я хочу прикасаться к нему, изучать его мышцы, его жар. Не успеваю я схватиться за его бедра, как он снова перехватывает мои руки.

— Плохая девочка.

Игривый упрек вызывает во мне трепет. Я сопротивляюсь его хватке, улыбаясь и смеясь, пока Ной с легкостью удерживает меня, несмотря на все мои усилия. Я чувствую себя в безопасности и расслабленно, потому что знаю, что он не сделает мне больно, что бы ни случилось, поэтому не боюсь отдать ему все, что у меня есть. И я начинаю бороться с ним.

Изо всех сил.

Это превращается в борцовский поединок, который я, очевидно, проигрываю – по собственному желанию. Я лежу под ним, тяжело дыша, глотая воздух и смеясь, а он все так же легко удерживает мои запястья. А затем что-то шелковистое обвивает их, связывая вместе – галстук.

— Ной? — спрашиваю я.

Он отпускает меня, и мои руки оказываются вытянуты над головой. Мгновение спустя он прижимается ко мне всем телом, частично наваливаясь на меня, и я дергаю руками – он привязал меня к чему-то. Узел не затянут, ткань прохладная и шелковистая, и я понимаю, что при желании легко могла бы от нее освободиться. Я не хочу. Я хочу доверять ему. Я хочу дать ему то, чего не давала никому, – безграничное доверие. Никому и никогда. Даже близко.

Я нащупываю его ногами – касаюсь джинсовой ткани.

— На тебе слишком много одежды, Ной, — шепчу я. — Дай мне прикоснуться к твоей коже, пожалуйста.

Шорох, а затем я чувствую мягкую теплую кожу на своих бедрах.

— Так лучше?

— Да.

Я ничего не вижу. Мои руки связаны. Я беспомощна… почти. У меня все еще есть ноги, а это моя самая сильная группа мышц. Но ведь я не хочу сбегать, верно? Я хочу быть здесь. Я хочу этого. Это чертовски возбуждает, и я готова идти до конца. Мне до безумия страшно, что я снова погружусь в свои воспоминания и все испорчу… но я отчаянно пытаюсь оставаться в настоящем моменте, сосредоточиться на Ное, на его прикосновениях, на каждой следующей секунде.

Его рот скользит по моей груди, он посасывает один сосок, затем другой. Очерчивает поцелуями контур каждой груди по очереди. А затем его губы осыпают быстрыми, мягкими поцелуями мою диафрагму. Складки моего уродливого живота.

Я ерзаю.

— Ной. Ты знаешь, как я отношусь к этому месту.

— Да. — Он снова целует меня туда. — А я отношусь иначе.

— Оно уродливое.

— Ни одна часть тебя не уродлива.

— Ощущается как уродливая. И выглядит так же.

Он целует.

— Это ощущается как уродство?

— Н-нет, — признаюсь я.

Еще один поцелуй, в паре сантиметров левее.

— А это?

— Нет, — шепчу я.

Его пальцы скользят по моему животу, очерчивая круги от диафрагмы до резинки легинсов, слева направо. Его губы следуют за пальцами – целуя, целуя.

— Эта место создало жизнь, — рычит Ной.

— Он не плоский. Он никогда не был плоским.

— Некоторые называют это животом Венеры. — Он накрывает мой живот обеими руками. — А я нахожу его пьянящим.

Я бы сказала, что это полная чушь, но я слишком занята тем, что судорожно выдыхаю от нежности его поцелуев на моем животе – каждый горячий, как раскаленное клеймо, каждый стирает психологический шрам. Его рот неумолимо сползает ниже, и мой живот сжимается в предвкушении, втягиваясь, когда он прокладывает путь поцелуями к резинке моих штанов.

А потом я оказываюсь на животе, не успев понять, что происходит, с вытянутыми руками и прижатой щекой к грубой ткани декоративной подушки. Руки Ноя цепляются за резинку на моей пояснице. Колеблются. А потом одним резким рывком с меня слетают легинсы и вместе с ними трусики.