— Но… — Мэл качает головой. — Ты никогда не думала разрушить его жизнь? Тебе никогда не приходило в голову отправить фотографию нас двоих его жене в «Фейсбуке»?

Я качаю головой, вздыхая так, что это почти похоже на смех.

— Эта мысль приходила мне в голову, когда я впервые увидела его семью, но нет. Кому бы это помогло? Точно не мне. Это просто выставило бы меня сумасшедшей, мелочной и мстительной бывшей. Тебе бы это тоже не помогло. Конечно, это бы посеяло хаос в его жизни. Хотя честно, это зависит от его жены. Но зачем, Мэл? Ради чего? Кевин причинил мне сильную боль. Больше, чем что-либо другое, что когда-либо случалось в моей жизни, он действительно сломил меня. Но что я за человек, если стану мстить спустя почти двадцать лет? Мне не нужны его деньги. Мне не нужно его внимание. Я знаю, что ты выросла без отца, но…

— Мне он тоже не нужен, и никогда не был нужен.

Я улыбаюсь.

— Рада, что ты так считаешь. — Я обнимаю дочь за плечи и прижимаю к себе. — Кроме того, из всей этой истории я получила самое лучшее.

— Оплаченный дом?

— Оплаченный? Ой, да брось, Мэл, — смеюсь я. — Я перезаложила его, чтобы открыть Академию фигурного катания Уиллер. Я буду выплачивать кредит, пока тебе не исполнится тридцать. — Я трусь носом о ее щеку. — Нет, милая. Тебя. Я имела в виду тебя.

— Ох, — тихо всхлипывает она.

— Он не знает, чего лишился, малышка. Но это нормально. Это просто значит, что ты досталась мне одной.

Мэллори прижимается ближе, и на какое-то время мы погружаемся в молчание.

— Я замерзаю, — произношу я в конце концов. — Давай зайдем. У меня есть несколько старых альбомов с фотографиями, если хочешь посмотреть, как я выглядела в образе крутой байкерши.

— Черт возьми, да!

Итак, мы поднимаемся в мою комнату, и я достаю из шкафа толстые папки, позволяя ей полистать их и указывая, кто есть кто, где это было и когда. Она не может оторвать глаз от моей фотографии, которую Слэйд сделал за несколько месяцев до нашего расставания. Я стою вполоборота к гигантскому костру. На мне жилетка, а под ней ничего нет, обнажая добрую половину груди сбоку, волосы распущены и спускаются до самой талии. Он застал меня танцующей, полной радости и свободы.

Я не упоминаю о том, что через час после того, как была сделана эта фотография, Слэйд вышел из себя, и остаток ночи мы провели в отделении неотложной помощи, потому что потасовка закончилась тем, что Слэйд пырнул другого парня ножом, а тот в ответ порезал его до крови. Это была сущая мелочь, насколько это возможно для поножовщины, и, разумеется, никаких обвинений выдвинуто не было. По их версии, второй парень играл с ножом и поранился, ведь это так логично. Но когда появляется десяток огромных байкеров в коже и цепях и рассказывает вам какую-то историю, лучше просто поверить им – ну, или сделать вид, что верите.

Мэл бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты нашла жилетку?

— Ах да. — Я нахожу коробку – старую коробку, в которой когда-то лежала бумага для принтера, а теперь хранятся памятные вещи из прошлой жизни. Мой старый бумажник на цепи, в котором до сих пор лежит просроченное удостоверение личности штата Аляска. Карманный нож, подарок Слэйда – розово-камуфляжный «Кершоу» с выгравированными на нем моими инициалами. Я кладу его в карман, потому что это чертовски хороший нож, и прошло достаточно времени, чтобы он стал просто ножом и полезным инструментом. Там же лежит несколько бандан, солнцезащитные очки, отпоротые нашивки, которые я собиралась пришить на свою жилетку, но так и не пришила, зажигалка «Зиппо», пустая фляжка… и моя жилетка.

Сверху и снизу надпись «Собственность МК Кодьяки», посередине – логотип в виде рычащего медведя, спереди – нашивки с символикой.

Она поднимает ее, внимательно разглядывая.

— Собственность кого?

— Ну да. Я была «old lady», а не членом клуба.

— И это делает тебя собственностью?

Я киваю.

— Более или менее. Его собственностью, собственностью клуба. То есть, я была в клубе, но не носила полноправные цвета. В этом есть разница, и весьма существенная. Женщины не могут быть полноправными членами клуба. Вот так это работает.

— Звучит как-то шовинистически, — говорит Мэл, накидывая кожаную жилетку и любуясь собой в зеркало.

Я фыркаю.

— Ты даже не представляешь, малышка. — Я смотрю на свою дочь в моей старой жилетке со смешанными чувствами. — Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы я решила, что это мило – надеть жилетку моего мужчины на публику?

— Что-то плохое? — предполагает она, поворачиваясь спиной к зеркалу и глядя через плечо.

— Да, — сухо отвечаю я. — Огромное табу. Эти жилетки вроде как священны. — Я указываю на нее. — Тебе нельзя выносить эту вещь из комнаты, и ты никому не должна ее показывать.

— Почему?

Я указываю на слова на спине.

— «Собственность». Я должна была вернуть ее им, а не оставлять себе. Бонго, капитан дороги – тот, кто отвечал за клубные выезды, позволил мне оставить ее, потому что питал ко мне слабость. Я хотела сохранить жилетку, потому что, хотя мне и не нравились некоторые… э-э-э… факультативные занятия, скажем так… которыми они увлекались, они заботились обо мне. Я была своей. На самом деле, я до сих пор поддерживаю связь с Бонго и некоторыми другими. Они время от времени проезжают мимо, и мы общаемся. Так что, если ты когда-нибудь услышишь, как по городу проносится стая мотоциклов, это, скорее всего, они. Но он дал мне очень четкие инструкции: это сувенир, и носить его нельзя.

— Это настолько серьезно? Они бы, типа, избили тебя или что-то в этом роде?

Я склоняю голову набок.

— Ну-у-у, может быть? ДогЛег, президент, хорошо ко мне относился. Если он все еще занимает эту должность, они бы, наверное, просто предупредили меня. Если же президент – какой-нибудь другой жесткий приверженец правил, ситуация могла бы стать куда более плачевной. Так что просто не вздумай прийти в ней в школу.

— Да, нет. — Мэл осторожно снимает ее, складывает и откладывает в сторону, чтобы порыться в остальных вещах; она вертит в руках черно-белую бандану. — Можно одолжить?

Я забираю ее у нее, проводя большим пальцем по узору пейсли.

— Эта была моей любимой. У меня была еще одна такая же, только побольше, и я постоянно носила ее как топ, чтобы сочеталось.

— Бандана вместо топа? — Она качает головой. — Без бюстгальтера, без всего?

— У меня никогда не было большой груди, детка. В те времена я была такой худой, что он мне был не нужен, и я его никогда не носила. — Я бросаю взгляд на ее грудь, которая гораздо больше моей, даже в ее возрасте. — Ты явно унаследовала эту часть тела по отцовской линии, потому что моя мама тоже состояла в клубе комариных укусов. — Я отдаю ей бандану. — Если хочешь, можешь оставить себе. — Я достаю из коробки остальные. — Вообще-то, забирай их все. Я больше не ношу банданы.

Она тут же использует черную, чтобы завязать волосы, оставляя верхний край свободным. Дочь держит остальные в руках, глядя на меня со странным выражением лица.

— Что? — спрашиваю я, усмехаясь.

Она пожимает плечами, качает головой.

— Ничего, просто… я никогда ничего этого о тебе не знала. Кажется, я вижу тебя в новом свете.

Я смеюсь.

— Думаю, это часть взросления – воспринимать родителя как отдельную личность, осознавая, что у него была целая жизнь до тебя, о которой ты ничего не знаешь.

Я ожидаю, что Мэллори снова заговорит о хоккее, но она этого не делает. Мы еще немного рассматриваем мои старые фотографии, а затем убираем все на место, и она возвращается в свою комнату делать уроки.

Я провожу большую часть ночи без сна, погруженная в воспоминания о бывших парнях, хороших и плохих.

В конце концов меня сморило совсем недавнее воспоминание. Воспоминание о паре добрых, темно-синих глаз, которые мерцают, когда смотрят на меня. Хриплый голос совсем близко у моего уха.

Боже, почему я продолжаю думать о Ное Остине?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ