— О боже.

— Да. История моей жизни: мужчина встал на пути моей мечты… снова. — Я грустно смеюсь. — Это не совсем так. Дело не только в Кевине, но и в моих собственных глупых решениях.

— То есть в том, что ты залетела?

— Вроде того, но не сразу. — Я качаю головой. — Это случилось позже. Мне было двадцать четыре, то есть я была старше большинства других фигуристов, но каталась хорошо. Думаю, моя программа для отбора до сих пор где-то есть в интернете.

— Так что случилось?

— Кевин был хоккеистом. Пивная лига, любительская лига или как там это называется. Честно говоря, играл он довольно паршиво.

— Он был судебным бухгалтером.

Я хихикаю.

— Но выглядел он не совсем так, милая. У меня все же есть типаж.

Она смотрит на меня с вытаращенными глазами.

— У тебя есть типаж?

Я изгибаю бровь.

— Ага. Суть в том, что он играл в хоккей. Никогда не пропускал ни одной тренировки или игры. Я пропускала кучу своих дел, чтобы приходить на его, хотя мои соревнования значили продвижение к Олимпиаде, а его игры были просто ради забавы. Неважно. Через пару месяцев после моей квалификации у него была игра. С командой соперников, которая всегда их обыгрывала. На льду случилась потасовка, многих парней арестовали, многим накладывали швы, включая Кевина.

— О боже. Мальчишки.

Я фыркаю.

— Ну, все было бы нормально, но несколько парней из команды соперников подкараулили Кевина и других парней в баре несколько дней спустя. Избили их и отправили в больницу. У Кевина была трещина в черепе, сломаны ребра, глазница и нос.

— Господи. Из-за игры пивной лиги?

— Из-за хрупкого мужского эго и их одержимости решать все кулаками. — Я качаю головой. — Мы к тому времени уже были женаты, наверное, стоит об этом упомянуть.

— Так, подожди, вернемся назад. Он был судебным бухгалтером, который не выглядел так, потому что у тебя есть типаж – большие, грубые мудаки? — Это прозвучало как вопрос, но Мэл продолжила: — Он также был хоккеистом, который ввязывался в драки, но был милым и обладал всеми теми качествами, которые отличали его от твоих бывших. Я все правильно поняла?

Я вздыхаю.

— Да, в общем-то. У него была постоянная работа, и он каждый день возвращался домой в полшестого. Он носил брюки чинос, поло или рубашки на пуговицах. Его представление о повседневной одежде сводилось к футболке с принтом, заправленной в отглаженные синие джинсы.

Мэл прыскает от смеха.

— Он заправлял футболки в джинсы, которые гладил утюгом?

— Да. Под ремень. И носил лоферы.

— На босую ногу?

— Естественно.

— О боже мой.

О чем я дочери не рассказываю, так это о том, что я ненавидела то, как он одевается, но он с лихвой компенсировал это в постели. Это не ее дело и не имеет отношения к нашему разговору.

— И… что случилось? — спрашивает она.

— Он попал в автомобильную авария и получил черепно-мозговую травму – довольно тяжелую. У него уже было сотрясение после того избиения, и автомобильная авария усугубила и без того очень серьезное повреждение мозга от первого случая. Ему понадобилось больше года, чтобы восстановиться достаточно для возвращения на работу. Мне пришлось за ним ухаживать. А потому пришлось выбирать между мужем и Олимпиадой. Я выбрала его.

Мэллори долго молчит.

— Боже, мам. Дважды, ты была так близко – дважды!

Я киваю.

— Так и было. Я забеременела, когда ухаживала за ним.

— Но к тому моменту тебе уже пришлось сделать выбор, верно?

Я киваю.

— Да. К тому моменту я уже знала, что Олимпиада мне не светит. У Кевина, по сути, не было родных, о которых стоило бы говорить – его родители умерли, когда он учился в колледже, – так что оставалась только я, и я никак не могла оставлять его одного дома на такой долгий срок. Он все еще часто путался, постоянно уставал, страдал от мигреней и всякого такого. Честно говоря, ему невероятно повезло, что он вообще так хорошо восстановился, если верить неврологу.

— Думаю, теперь я понимаю этот пунктик с хоккеем, — говорит Мэл.

— Да, это большая часть причины. — Я вздыхаю, переходя к самому сложному. — В общем, штука с черепно-мозговыми травмами в том, что они могут реально испортить тебе жизнь на долгое время, даже после того, как ты более-менее вылечился. Характер меняется, временно, а иногда и навсегда, в зависимости от тяжести травмы. И Кевин определенно изменился. Стал вспыльчивым. Легко выходил из себя из-за мелочей. Начал винить во всем меня. В конце концов дело дошло до словесного и эмоционального… эм-м… насилия. — Я с трудом сглатываю. — Я узнала, что он мне изменяет, когда тебе было около… ну, месяцев девяти или десяти. И что он делал это еще до травмы.

— О… мой… бог, — шипит Мэллори, напряженная и злая. — Ты отказалась от Олимпиады ради этого ублюдка, пока он таскался по другим женщинам?

— Ну, не сразу после аварии. Какое-то время он едва мог самостоятельно дойти до туалета. Он просто взялся за старое, когда более или менее поправился и вернулся на работу. — Я борюсь с болезненными воспоминаниями. — Я взяла тебя с собой, чтобы навестить его на работе. Он забыл свой обед, и я решила заскочить к нему.

Она морщится.

— О господи.

— Я вошла как раз в тот момент, когда он и его офис-менеджер застегивали одежду в его кабинете. Естественно, разразился грандиозный скандал, и выяснилось, что они, так скажем, проводили время вместе еще до того, как мы поженились. А до нее была кто-то еще. Так что да. Я отказалась от своей мечты, которая была у меня в руках, ради него, и вот как он мне отплатил.

— Ты не кажешься достаточно злой, — замечает дочь.

Я фыркаю.

— О, тогда я была в ярости. Спроси шерифа Тейта.

— И что бы он сказал?

— Что я насыпала сахар в ее бензобак, порезала ей шины, написала баллончиком «шлюха-разлучница» на фасаде ее дома, забросала его яйцами, обмотала туалетной бумагой и чуть не избила ее саму.

Мэл хихикает.

— Ого.

— Меня вообще-то арестовали, но дочь судьи Рейнольдса была моей близкой подругой, а его внучка – одной из моих первых учениц, так что я выкрутилась.

— Мило. — Она изучает меня взглядом. — Значит, потом ты развелась с этим неверным ублюдком?

Я киваю.

— Да. Через неделю положила перед ним документы.

— Он сопротивлялся?

Я качаю головой.

— Наоборот. Он воспринял это как возможность начать все с чистого листа. Он предложил мне дом, полную опеку и единовременную выплату в пятьдесят тысяч долларов. Взамен ему больше никогда не придется платить алименты на ребенка или на мое содержание, и он полностью освобождался от какой-либо ответственности перед нами.

Мэллори трет нос пледом.

— Я… я даже не знаю, как к этому относиться.

— Понимаю.

— С одной стороны, он неплохо тебя обеспечил, да? Но потом, ему было так легко просто… что? Уйти в закат и притворяться, что меня не существует? То есть, я не хочу драматизировать, но я могу понять нежелание говорить или видеться с тобой – ты его бывшая. Но я его дочь. И… от него ничего? Вообще? У тебя случайно нет коробки из-под обуви, полной писем, которые ты перехватывала всю мою жизнь, или чего-то в этом роде?

Я смеюсь над этим, но веселье длится недолго.

— Нет, милая, никаких тайных писем нет. Мне жаль.

— Я просто не понимаю.

— Я тоже.

— И куда он делся?

— Насколько я знаю, уехал в Атланту. Это было пару-тройку лет назад. Однажды он появился в моей ленте, потому что «Фейсбук» – та еще сволочь. Мне стало любопытно, и я немного за ним проследила.

Она ждет, а потом нетерпеливо взмахивает рукой, призывая меня продолжать, когда я замолкаю: — И?

— Я не была уверена, что ты захочешь это знать.

— Хочу. Мне любопытно.

— Он снова женился, и у него трое детей. Белый заборчик в прямом смысле этого слова, милая жена-блондинка, двое симпатичных ребятишек, «Лексус», приятели по гольфу. Честно говоря, я не уверена, что кто-то в его жизни вообще знает о нас. Не то чтобы это имело значение. Он начал все сначала. Пошел дальше. Выкинул нас из головы. Мужчины, видимо, так умеют. Я не знаю как, но таких достаточно много, так что, похоже, это вполне обычное дело.