Но я не имею к этому никакого отношения. Клянусь. Я просто говорю: не связывайтесь с матерью-одиночкой. Особенно с той, у которой есть склонность к изощренной мести.

Взять, к примеру, моего мудака-бывшего. Когда-нибудь он может узнать, что супердорогие клюшки для гольфа, которые он так любил, не были украдены или потеряны при переезде, как он полагал: я продала их и на вырученные деньги починила тормоза на моей «Черри». И прежде чем вы начнете ныть о воровстве или чем-то подобном – это был мой подарок на нашу годовщину. К тому же он ужасно играет в гольф. К слову.

— Хит, — ворчу я. — Чертов неудачник.

Мэллори усмехается, качая головой и тихо фыркая от смеха.

— Я почти уверена, что он знает, что это из-за тебя его внесли в черный список в городе, но доказать не может.

— Я ничего не делала.

— То есть тот факт, что его бывший начальник совершенно случайно оказался братом мэра и сопредседателем городского совета – это просто совпадение?

— Ага.

— Мэра… которая твоя лучшая подруга?

— Алайна, насколько мне известно, тоже никому ничего не делала.

Она ухмыляется.

— Можешь сказать мне, мам. Все нормально. Я не разозлюсь.

— Возможно, я выговорилась Алексу Фрею о том, что этот придурок натворил, — говорю я. — Но что бы он ни сделал после этого, ко мне это не имеет никакого отношения.

Мэл хихикает.

— Я поняла. И почему ты никогда не ходила на свидания с Алексом? Он чертовски хорош собой и супермилый.

— Потому что у меня не та комплектация между ног, детка.

Ее глаза расширяются.

— Что? Серьезно? Алекс Фрей – гей?

— А что в этом удивительного? Он лучше всех одевается в Томлин-Фоллс. На свадьбу Джины Хокмор он пришел в розовом костюме с шортами.

— Меня не было на той свадьбе, помнишь? Я уехала кататься на сноуборде, потому что ты сказала, что там будет просто толпа пьяных взрослых.

Я смеюсь.

— И я оказалась права. Это была самая неряшливая свадьба из всех, где я бывала. Джина и Томми к концу вечера на ногах не стояли. Насколько я помню, они опоздали на рейс в медовый месяц.

Мэл качает головой, пожимая плечами.

— Смешно, но я все равно понятия не имела, что он гей. Это заставляет меня усомниться в моем гей-радаре, который, как я всегда считала, работает безотказно.

— Он этого не скрывает, но и не кричит об этом на каждом углу, если ты понимаешь, о чем я.

Она качает головой.

— Неважно. Так что там с Чарли Казинсом.

Я поднимаю руки.

— Мэл, хватит. Суть в том, что я была не готова к тому, чего хотел Чарли. Мы оба пошли своими дорогами. Вот и вся история.

История, если уж на то пошло, заключалась в том, что мы начали зажиматься в его машине, и все было нормально. От него приятно пахло, машина была чистой, дыхание свежим, и это было здорово. Он спросил, может ли поцеловать меня, и я была не против. Но потом, когда дело начало… э-э-э, продвигаться, он сразу перешел к делу.

Ну уж нет.

Я запаниковала. Отчасти потому, что то, как он дотронулся до моей груди, было просто странным. Это было буквально как нажатие на клаксон. Не ласка, даже не сжатие, что было бы терпимо – слишком рано, но терпимо. Нет, это было именно «бип». Как клоунский нос. Если бы в моей груди была пищалка, она бы прозвучала как собачья жевательная игрушка. Но я также запаниковала, потому что просто не была к этому готова. К поцелуям – да. Это приятное возвращение в мир телесности, из которого я ушла еще до рождения Мэллори.

На самом деле задолго до этого, потому что у нас с Кевином не было регулярного секса еще до того, как он попал в аварию, а моя беременность стала случайным результатом литра шардоне и ностальгии по романтическим комедиям. О чем я очень пожалела на следующее утро.

Я бы жалела об этом по сей день, если бы не тот факт, что Мэл – лучшее, что есть в моей жизни, лучшее, что есть во мне.

Какое-то время дочь молчит, затем косится на меня.

— Ты именно со мной не хочешь об этом говорить или вообще ни с кем?

Я склоняю голову набок.

— И то, и другое, если честно. — Я тянусь через кухонный остров и накрываю ее руки своими. — Дело не в том, что я тебе не доверяю или не ценю твое мнение, Мэл, ты это понимаешь?

— Вроде того, наверное. Хотя звучит как-то слишком лично.

— Уверяю, это не так, но я понимаю, почему тебе так кажется. — Я секунду раздумываю, прежде чем продолжить. — Я выросла с матерью, которая относилась ко мне скорее как к соседке по комнате, чем как к дочери, особенно когда я достигла полового созревания и стала не столько ребенком, сколько подростком. Для меня не существовало никаких правил, Мэл. Уверена, звучит весело, но это не так. Я часто делала всякие глупости только для того, чтобы проверить, волнует ли ее это. Постоянно приходила домой пьяная в стельку – ноль реакции. Приводила парня и зависала с ним в своей комнате за закрытой дверью – ноль реакции. Мы даже очень громко имитировали звуки секса, когда я знала, что она сидит в гостиной на диване.

— Зачем имитировать секс? — спрашивает Мэл.

— О, ну, потому что он был просто другом, а не моим парнем. Весь смысл заключался в том, чтобы посмотреть, что она сделает. Я могла делать буквально все, что мне заблагорассудится. Однажды я целую неделю жила дома у своей подруги Джен, не сказав матери ни слова. Знаешь, что она выдала, когда я вошла? «У нас кончилось молоко».

Мэллори потрясенно смотрит на меня.

— Ты неделю ночевала у подруги, не сказав, не спросив и не дав о себе знать? И все, что она смогла выдать, это: «У нас кончилось молоко»? Сколько тебе тогда было?

— Четырнадцать? Пятнадцать? — Я вспоминаю прошлое. — Помню, как мы с Джен почти каждый день на той неделе ездили на велосипедах в магазин на углу за фруктовым льдом, а этот велосипед украли из школы за несколько дней до моего пятнадцатилетия, так что мне было четырнадцать.

Мэл качает головой.

— Мам, это ужасно. Но к чему ты клонишь? Какое отношение это имеет к моему вопросу?

Я улыбаюсь.

— Отношение такое, что я всегда очень старалась не быть похожей на нее. Я твоя мама. Моя работа, вся моя жизненная цель – защищать тебя и оберегать, обеспечивать тебя, подготовить к успешной и счастливой жизни. Иногда это означает делать трудный выбор, идти на жертвы и, к сожалению, это также означает принимать решения, которые, как я знаю, тебе не понравятся, которые ты не поймешь или с которыми не согласишься. В этом и заключается воспитание. Я всегда была сосредоточена на том, чтобы быть тебе матерью, а не подругой. Но сейчас ты, более или менее, взрослая, а это значит, что я должна позволить тебе самой делать свой выбор и совершать свои ошибки.

Мэл качает головой, поднимая руки.

— Мам, мне не нужны все эти родительские нравоучения. Я все понимаю. Но ты не отвечаешь на мой вопрос. Ты именно со мной не хочешь обсуждать свою личную жизнь, или вообще ни с кем?

— И то, и другое, детка. Это если коротко. Я не хочу ни с кем обсуждать свою несуществующую личную жизнь, потому что обсуждать нечего. Я не хочу говорить об этом, потому что в этом нет смысла. Я пробовала любить, милая. Много раз, и каждый раз из этого не выходило ничего хорошего. Это правда. И да, какая-то часть меня не хочет говорить с тобой об этом, потому что нам нужны личные границы. Я тебе не лучшая подружка, я твоя мама. Я хочу, чтобы мы общались открыто, были друзьями и все такое, но в конце концов, ты моя дочь, а не приятельница. Есть вещи, которые мы просто не будем обсуждать. Точно так же, как есть вещи, с которыми ты ко мне не придешь. — Я пристально смотрю на нее. — Например, что на самом деле произошло в ту ночь между тобой и Хитом.

Щеки Мэл вспыхивают, и она отводит взгляд.

— Я рассказывала тебе, что произошло.

— Ты рассказала мне большую часть того, что произошло. Но не все.

— Тебе и того, что я рассказала, хватило с головой.

— Мэл.

— Мам.

— Мэл.

— Я же говорила, что он давил на меня, чтобы я с ним переспала. — Она замолкает, старательно избегая моего взгляда. — И это была правда.