Морган фыркает от смеха.

— Ого. Он был действительно одержим, да?

— Ты даже не представляешь. Но ботинки – это было нечто особенное. Однажды он вылез из ванны, засунул мокрые ноги в ботинки и пошел гулять по двору в одних только ботинках и кобуре, стреляя из пистолета с пистонами и крича «иии-ха», голый. Слава богу, у нас не было соседей.

Она смеется.

— А эти ковбойские обои все еще висят в его комнате?

Я ухмыляюсь.

— Собственно говоря, да. Мы думали, что в какой-то момент он захочет их снять, но даже подростком он говорил: не, это ностальгия. Мне кажется, вестерны до сих пор его тайная страсть.

Морган качает головой, тихо посмеиваясь.

— Ох уж эти дети, да?

Нет времени лучше, чем сейчас, я полагаю, так?

— Кстати о детях, насчет того, что было на днях…

Она поднимает руку.

— Мне не следовало так срываться на тебя, Ной. Это моя вина, и я прошу прощения.

— Нет, нет, я сунул свой большой нос не в свое дело. Я просто люблю хоккей и люблю смотреть, как дети получают от него удовольствие, вот и все. Я бы ни за что не стал вставать между тобой и твоей дочерью. Это не мое дело, и мне жаль, если я доставил тебе неприятности.

Я поворачиваю налево на Элкхарт-роуд, и мы проезжаем мимо таксидермической мастерской Терри Макговерна. Меньше чем в сотне метров дальше по улице находится дом Морган – симпатичное маленькое двухуровневое ранчо: белый сайдинг, красный кирпич, нуждающаяся в обновлении черепичная крыша, гараж на две машины и низкий второй этаж с темно-синими ставнями. И ярко-розовая входная дверь. В целом, дом не новый, на нем видны следы времени, и он нуждается в небольшом ремонте, но очевидно, что его очень любят. Я заезжаю на подъездную дорожку и перевожу рычаг коробки передач в режим парковки.

— Приехали. Я как раз после суток, так что набери мне завтра, и я помогу тебе с «Черри».

Морган вздыхает и кивает.

— Хорошо. Спасибо, Ной.

Именно в этот момент тишины мой желудок решает издать рык, который звучит скорее как злой тигр.

Морган вопросительно приподнимает бровь.

— Когда ты в последний раз ел?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Я съел сэндвич давным-давно. Впрочем, мне тут ехать меньше десяти минут. Я в порядке. У меня есть замороженные ужины, которые я могу разогреть.

Она качает головой.

— Ага, нет. Пошли. Ты спас меня – меньшее, что я могу сделать, это проследить, чтобы наш храбрый и благородный капитан пожарной охраны не умер с голоду… или не давился замороженными ужинами из микроволновки.

Я посмеиваюсь.

— Эй, меня ждет стейк по-солсберийски с картофельным пюре, которому нужно всего четыре минуты в микроволновке.

Она делает брезгливое лицо.

— Ладно, во-первых, фу. Во-вторых, ни за что на свете. В-третьих, просто нет. Стейк по-солсберийски даже в ресторане не так хорош, если его не готовить прямо перед подачей.

— Не могу сказать, что я не согласен. Но я не хочу навязываться.

— Я пригласила тебя, Ной. А теперь пошли, пока я не передумала. У меня с полудня томится рагу.

— О боже, — бормочу я. — От такого невозможно отказаться.

Дверь гаража открывается с кнопки; внутри едва хватает места для двух машин и обычного скопления гаражного хлама – велосипеды, мячи, ведра, лопаты и грабли, газонокосилка, метлы, старые коньки и маленький дребезжащий холодильник, наверняка набитый газировкой и пивом. Три ступеньки ведут наверх и внутрь, в узкую прихожую, заваленную куртками, ботинками, туфлями и кучами шапок и перчаток.

— Извини, у нас немного грязновато, — говорит Морган, заходя и делая шаг в сторону, чтобы освободить мне место.

Скамья тянется вдоль стены напротив двери, достаточно высокая, чтобы под ней поместилась спортивная сумка Морган рядом с другой, почти идентичной, с открытой молнией, обнажающей коньки, ленту, купальники и защиту. Морган стягивает свои угги и сбрасывает куртку, бросая шапку и шарф в кучу на скамейку. Я снимаю куртку и ботинки.

— Тебе не обязательно снимать… о, уже поздно. — Морган усмехается, увидев, что я уже расшнуровал свои высокие рабочие ботинки. — Прости, я знаю, что их долго снимать и надевать.

— Ерунда. Быстрая шнуровка выручает. Все в порядке.

Я следую за ней мимо туалета справа и прачечной слева, и мы оказываемся на кухне.

Дубовая мебель в стиле девяностых, столешницы из пластика под дерево и ламинированный пол, но техника новая. Чисто, на столешнице рядом с раковиной стоит одна кофейная кружка, перевернутая вверх дном на силиконовом коврике для сушки.

Как и было обещано, на четырехконфорочной газовой плите стоит большая кастрюля, из вентиляционного отверстия в стеклянной крышке которой выходит пар. Запах стоит потрясающий. Когда я сказал, что уже съел сэндвич, это было почти двенадцать часов назад, потому что каждый раз, когда я садился что-нибудь съесть, раздавался сигнал, и в конце концов я просто сдался. Бывают такие смены, когда в какой-то момент просто перестаешь думать о еде и ждешь, пока это безумие пройдет. А бывает и так, что безумие не проходит никогда.

— Пахнет восхитительно, — говорю я, прислонившись бедром к кухонному островку.

Морган закатывает рукава, моет руки, а затем приподнимает крышку и помешивает рагу.

— Так и есть, не скромничая скажу. Надеюсь, ты любишь оленину.

— Еще как люблю! — говорю я. — Ты охотница?

Она фыркает.

— Едва ли. Я могу отправиться в поход, поплавать на каноэ, каяке, что угодно, но охота и рыбалка? Нет. У меня есть дела поважнее, чем сидеть и ждать, пока какое-нибудь бедное животное позволит мне его убить. Нет, есть пара семей, которыми расплачиваются за уроки по бартеру. Эта партия оленины досталась от Джона Хайсмита.

— Я знаю Джона. Однажды видел, как он попал с двухсот семидесяти метров через открытый прицел. Его дочка занимается у тебя?

— Лия, да. Чудесная девочка. Я даю ей уроки, а Джон дает мне столько оленины, сколько я могу съесть, и даже больше.

Я оглядываюсь.

— А где Мэллори?

— Занимается у подруги. Наверное, останется там на ночь. — Морган роется в морозилке. — Если сможешь подождать еще десять минут, будет хлеб с хрустящей корочкой.

— Я не упаду в обморок прямо тут, — говорю я ей. — Не переживай.

Она бросает два небольших замороженных багета в тостер-духовку, а затем достает из холодильника пару бутылок пива – стаут от местной пивоварни (местной в смысле региона, а не конкретно Томлин-Фоллс; пока у нас нет своей пивоварни) – и вопросительно указывает на меня.

— Не откажусь от пива, — говорю я, — раз уж я не на службе.

Она ловким движением скручивает крышки с обеих бутылок и встает напротив меня по другую сторону островка, прислонившись одним бедром к краю столешницы и поставив ступню одной ноги на колено другой; кажется, я видел, как Тейлор делала нечто подобное во время домашних занятий йогой и называла это «позой дерева», хотя в том случае ее руки были подняты над головой.

— Ты правда думаешь, что Мэл так хороша в хоккее? В смысле, что она могла бы играть за университет?

Я киваю.

— Да. Она талантлива, Морган. И достаточно целеустремленна, чтобы постоянно бросать тебе вызов ради того, чтобы продолжать играть. — Я поднимаю руки. — Я это не оправдываю – дети должны слушаться родителей. Но, опираясь на собственный опыт, скажу, что мы, родители, можем попасть в ловушку: нам кажется, что мы знаем, как лучше, хотя на самом деле мы просто действуем из собственного невежества. А если дело не в невежестве, то мы просто не способны взглянуть на ситуацию объективно. Мне не нужно знать, почему ты так категорически против того, чтобы она играла в хоккей. Это не мое дело. Захочешь поговорить, я буду слушать хоть всю ночь, хорошо? Я пытаюсь сказать, что когда наши дети достигают возраста Мэл, неповиновение и бунт – это часть взросления. Она пытается понять, кто она такая без тебя, и это не упрек в твою сторону или в сторону твоего воспитания. Это нормально. Одна из вещей, о которых понимаешь только задним числом, – это то, как важно выбирать, в каких битвах стоит участвовать. Это сложно, Морган. Ты хочешь ее защитить. Но действительно ли то, от чего ты пытаешься ее защитить, представляет для нее угрозу? Или это угроза для тебя по причинам, которых я не знаю?