Я хмуро смотрю на него.

— Ты никогда не был влюблен?

Он пожимает плечами и качает головой.

— Не-а. Не особо. У меня были отношения, которые много значили, это да, но чтобы влюбиться? Не знаю. Наверное, я всегда считал вашу с мамой любовь эталоном, и я знаю, что никогда ни к кому не чувствовал того, что вы с мамой чувствовали друг к другу. А если это не то, мне такого не надо.

— Но так ведь не бывает с самого начала.

— Нет?

Я качаю головой.

— Нет. Любовь – это не чувство, сынок, это решение, и ты принимаешь его по несколько раз на дню, каждый день. Чувства меняются, угасают, растут и перемешиваются. Нельзя полагаться на эмоции. — Я вздыхаю, откидываясь на спинку стула и подтягивая к себе кружку по столу одним пальцем. — У нас с твоей матерью… поначалу было только влечение. Первобытная, физическая, неистовая страсть друг к другу. Нам потребовалось время, чтобы отделить эмоциональный аспект от физического. И честно говоря, сынок, в самом начале мы пару раз чуть не разбежались.

Ноэль рассеянно кивает, погруженный в свои мысли. Наконец, его взгляд проясняется, и он снова переключает внимание на меня.

— Так что, может быть, когда-нибудь, рано или поздно, ты позволишь чему-то вырасти между тобой и кем-то еще.

— Может быть.

— Тебе не приходило в голову, что это может быть Морган Уилер?

— Конечно приходило, — признаюсь я. — Я гетеросексуальный мужчина с хорошим зрением, приятель. От меня не ускользнуло, что на нее очень даже приятно смотреть. Но у меня такое чувство, что она так же не склонна позволять чему-то развиваться, как и я, как минимум.

— Но ты этого не знаешь.

— Нет, не знаю.

— Ну так поговори с ней. Сгладь углы. Просто будьте друзьями. Катайтесь вместе. Это не обязательно должно во что-то вылиться. Просто… — Ноэль пожимает плечами. — Расслабься.

— Я не умею расслабляться, сынок.

— Нужно же с чего-то начинать, так?

— Полагаю, да. Как минимум, я не хочу, чтобы она думала, будто я пытаюсь вмешиваться в ее методы воспитания.

— Просто будь открыт новому, ладно?

Я указываю на него пальцем.

— Ты тоже, мистер Никогда-Не-Был-Влюблен.

Он ухмыляется.

— Если появится кто-то, кто подойдет мне так же, как мама подошла тебе, я уйду в это с головой. Просто это должна быть та самая девушка. Я так долго ждал любви, что вполне могу подождать еще, пока не появится подходящая.

Тут звучит сирена, и кофе остается на столе, пока мы мчимся к пожарной машине.

——————————

К концу моего суточного дежурства я выжат как лимон. Это были адские двадцать четыре часа. Откуда ни возьмись налетела жуткая снежная буря, застигнув всех врасплох. По всему округу были аварии и машины в кюветах, в основном без пострадавших или с незначительными травмами, но мы были заняты с утра до ночи. У меня едва хватило времени перехватить сэндвич, не говоря уже о том, чтобы вздремнуть.

Сидя в своем пикапе, пока он прогревается и оттаивает лобовое стекло, я слышу, как мой желудок урчит в знак протеста. У меня есть замороженные обеды, которые я мог бы разогреть в микроволновке, но после такой смены мне нужна нормальная еда. Проблема в том, что я слишком устал, чтобы готовить, а если зайду в любую из местных забегаловок, то меня втянут в разговоры, а я просто хочу домой.

Черт с ним. Значит, замороженный ужин перед телевизором.

Я еду на автопилоте, не особо следя за дорогой, поэтому, когда вижу красный автомобиль, который съехал с дороги и наполовину застрял в кювете, я не сразу понимаю, что происходит.

Но затем сознание включается, как и чувство долга, и я торможу на обочине позади застрявшей машины. Водитель раскачивает ее взад-вперед, но машина плотно села на снежный бугор, оставленный снегоочистителем. Без толчка или буксира она не сдвинется.

Я натягиваю шапку, надеваю утепленные рабочие перчатки и выскакиваю на улицу. Похоже, метель собирается разыграться с новой силой, ветер швыряет снег в лицо резкими косыми потоками. Я подхожу к водительской двери и стучу в окно. За рулем женщина, это сразу видно, но больше ничего о ней не скажешь. На ней зимняя шапка с помпоном и шарф, закрывающий рот и нос. Услышав стук, она оборачивается, смотрит на меня, и я понимаю, что это Морган.

Она приоткрывает окно на несколько сантиметров: — Я застряла!

— Я заметил!

Она опускает стекло еще немного.

— Обогреватель сломался сегодня утром.

— Не вовремя.

Ее плечи поднимаются, замирают и тяжело опускаются.

— Поможешь?

Это звучит глухо и расстроенно.

Я провожу быстрый визуальный осмотр, чтобы понять, насколько сильно она застряла. И тут замечаю проблему посерьезнее: у нее течет масло, и его много.

Я возвращаюсь к ее окну.

— А не было ли там, случайно, какого-то, хм, скрежета?

— Черт. Да. А что?

— У тебя течет масло. Что-то мне подсказывает, что в снегу был камень или типа того.

Она со стуком откидывает голову на подголовник.

— Проклятье! «Черри»! Нет! — Это вопль скорби по любимому другу.

Я смеюсь.

— Сомневаюсь, что это смертельная травма, Морган. Но лучше оставить машину пока здесь и вернуться с эвакуатором, когда снегопад утихнет.

— Да чтоб тебя, мать твою… — Я не расслышал конец ее ругательства, потому что она развернулась на сиденье, чтобы взять сумочку с пассажирского места, а потом неуклюже перетащила свою большую спортивную сумку, набитую вещами, с заднего сиденья на переднее. Я открыл ей дверь и забрал сумку, и через мгновение мы уже сидели в моем прогретом пикапе и ехали дальше.

— О боже, здесь так тепло, — говорит она, разматывая шарф и сдвигая шапку с глаз.

— Мне жаль твою машину, Морган, — говорю я.

Она качает головой.

— «Черри» заботилась обо мне почти двадцать пять лет, Ной. Я покупала ее новой. Наверное, не стоит удивляться, что ее возраст начинает давать о себе знать. — Она саркастично усмехается, накручивая на палец прядь черных волос с серебристыми нитями. — Впрочем, как и мой.

— Довольно впечатляюще, честно говоря. У тебя никогда не было другой машины?

Она качает головой.

— Не-а. Только «Черри».

— Ну, никаких гарантий, конечно, но я надеюсь, что это можно починить без особых проблем. — Я мельком смотрю на нее. — Куда мы едем?

— На юг по Элкхарт-роуд, налево, сразу за таксидермической мастерской Макговерна.

— А, Терри, понял. Ты живешь в двухуровневом доме с розовой входной дверью.

Она морщится.

— Да, это мой. Уже много лет собираюсь перекрасить эту дверь, просто никак не могу найти на это время.

— Могу я спросить, почему розовая входная дверь? — с ухмылкой интересуюсь я.

— Когда Мэл было восемь, у нее был период помешательства на всем розовом – туфли, шапки, перчатки, куртки, нижнее белье, одеяла. Все должно было быть цвета Барби. Она требовала, чтобы я разрешила ей покрасить волосы в розовый. Если бы она была подростком, я бы, может, и позволила использовать временную краску, но перманентную в восемь лет? Ни за что. Так что покрасить нашу входную дверь в розовый цвет – это был компромисс. Тот, о котором я жалею каждый божий день с тех пор, когда подъезжаю и вижу эту облупившуюся розовую краску на моей двери.

— Когда Ноэлю было шесть, у него был ковбойский период. Он носил шляпу, жилет, кожаные штаны, сапоги и пустую кобуру буквально каждый день. Он ложился спать в шляпе, и я не шучу. Надвигал ее на глаза, как это делают в кино, знаешь ли. У всех остальных детей его возраста были Черепашки-ниндзя, Трансформеры, Могучие рейнджеры и прочая хрень. А Ноэль застрял на ковбоях. Ковбойские обои, на которые у меня ушло два дня, и за это время я чуть не вырвал себе все волосы. Гребаные пузыри и… — Я качаю головой. — Прошло почти тридцать лет, а у меня до сих пор поднимается давление при одной только мысли об этом. Мы не могли сказать ему, что пора ужинать, мы должны были говорить, что пора жрать.