— Понятно.

Она кладет щеку на колено и смотрит на меня, склонив голову набок.

— Теперь моя очередь задать вопрос и получить честный ответ? Без ерунды, без увиливаний и отмазок, только голая правда.

— Один вопрос, — разрешаю я. — Выбирай с умом. — Я поднимаю руку. — И прежде чем ты спросишь, просто знай, что я не готова говорить о том, почему так разозлилась на катке. Я все еще пытаюсь переварить это сама и не могу пока дать тебе полностью осознанный ответ. Не знаю, меняет ли это то, о чем ты собираешься спросить.

— Не меняет. — Ее глаза выдают удивительную глубину эмоций.

— Дело не в хоккее, верно? — Она качает головой; я вздыхаю. — Ну, давай. Я постараюсь быть откровенной, в зависимости от того, что ты спросишь.

Она все равно медлит, явно нервничая перед своим вопросом; да, это точно не про хоккей.

— Что такое, Мэл? Выкладывай.

Она долго выдыхает через сжатые губы и надутые щеки.

— Мой отец.

В этом месте писатель, описывающий мою жизнь, эмоции и реакции, сказал бы что-то вроде «у нее все внутри оборвалось» или «сердце Морган ушло в пятки».

Это было бы совершенно неточно; все мое существо воспротивилось этому вопросу.

Прежде чем я успеваю ответить, дочь продолжает: — Я знаю, ты не хочешь об этом говорить. Ты обрывала этот разговор каждый раз, когда я его заводила. Я вижу этот взгляд, мам. Но я… — Она опускает голову, качая ею и пожимая плечами. — Я просто… у меня есть вопросы, на которые можешь ответить только ты, и я… мне нужно, чтобы ты об этом поговорила. — Долгая пауза, и затем ее голос, тяжелый от эмоций: — Пожалуйста, мам.

— Я тебя услышала, — говорю я, сохраняя тщательно нейтральный тон. — Просто… просто дай мне секунду, ладно?

Она кивает.

— Если тебе нужно время, я могу подождать – в конце концов, я ждала так долго. Мне просто нужно, чтобы ты поняла, что в какой-то момент мне понадобятся ответы.

Я похлопываю ее по бедру и натянуто улыбаюсь.

— Прежде чем я скажу что-то еще, я просто хочу отметить, что я… не знаю. Впечатлена, полагаю, тем, насколько по-взрослому ты сформулировала свои мысли.

Мэллори поводит плечом, явно чувствуя себя неловко, а затем достает телефон и начинает листать ленту – не слишком тонкий намек на то, что она готова подождать, пока я соберусь с мыслями. Я никогда не буду готова говорить об этом – о нем. Однако у моей дочери есть вопросы, и она заслуживает ответов, готова я или нет, нравится мне это или нет.

— Пойдем посидим на диване, — говорю я ей. — Или даже лучше, давай, иди за мной. — Я беру наш любимый плед – тяжелый, шелковисто-мягкий и невероятно уютный для долгих зимних ночей на Аляске – и выхожу на заднюю террасу.

Звезды по-настоящему захватывают дух. К такому зрелищу невозможно привыкнуть. Помогает то, что мы живем в нескольких минутах езды от города, и что в Томлин-Фоллс есть правила, направленные на минимизацию светового загрязнения.

Мы с Мэл устраиваемся вместе на плетеном уличном диване и натягиваем плед до самых подбородков. На часах начало восьмого вечера, так что на улице уже темно, но для Северного сияния еще рановато – еще одна вещь, к которой никогда по-настоящему не привыкаешь, если только вы не какой-то бездушный монстр, не способный ценить красоту природы.

Я мысленно собираюсь с духом.

— Я даже не знаю, с чего начать, так что, наверное, просто задавай свои вопросы, милая.

— Кто он был? Каким он был? Почему вы расстались? Почему он ушел? Почему я никогда не получала от него даже открытки на день рождения?

Я смеюсь – горько, цинично.

— Сразу к самому больному, да? Ладно. — Я тяжело сглатываю. — Его зовут Кевин Эллис-Бейкер.

Она моргает.

— Эллис-Бейкер, через дефис?

Я киваю.

— Да. Второе имя Конрад, если тебе так хочется знать. Кевин Конрад Эллис-Бейкер. Он родился и вырос в Фэрбенксе. Его отец был бухгалтером, а мать – учительницей младших классов. Он поступил в университет Фэрбенкса и с отличием окончил его по специальности «бухгалтерский учет». На самом деле он судебный бухгалтер, то есть просто очень хорошо разбирается в математике и умеет вычислять, когда и как люди мошенничают с финансами.

Мэллори хихикает.

— Ну, математические способности я явно не унаследовала от него.

Я издаю смешок.

— К твоему сожалению, нет, не унаследовала. — Мое веселье быстро угасает. — Каким он был? Поначалу он отличался от того, к чему я привыкла. Нежный. Милый. Умеющий ясно излагать мысли. Он уделял мне внимание. Много времени проводил дома, работал по стабильному графику.

Мэл переваривает это.

— Прости, но… что? Это вызывает так много вопросов.

— Эй, — тяну я в шутливом, гнусавом тоне. — Ладно, давай.

— Если все это отличалось от того, к чему ты привыкла…

— Я не очень часто говорю о своем прошлом, потому что это… ну, не самая моя любимая тема. Мне нравится думать, что моя жизнь по-настоящему началась только тогда, когда родилась ты. Эм… — Я высовываю руку из-под пледа, чтобы почесать нос. — Наверное, придется дать тебе немного предыстории о твоей матери. Я выросла в городке еще меньше Томлин-Фоллс, к северу от Фэрбенкса. Он был еще дальше от цивилизации, чем мы сейчас.

Мэллори в ужасе.

— Но… почему?

Я смеюсь.

— Почему вообще люди где-то оказываются, Мэл? Жизнь. Обстоятельства. Мой отец водил большегрузы для лесозаготовительной компании, и его туда перевели, а мама поехала с ним. Отец был жестоким мудаком, судя по всему, поэтому мама от него ушла. У нее никогда не было достаточно денег, чтобы куда-то уехать, поэтому мы просто остались, даже после того, как отец нашел работу в Орегоне. — Я пожимаю плечами. — Он ушел, когда мне было… четыре? Пять?

— О. Ладно.

— Мама работала официанткой в закусочной. Она пахала по двенадцать часов семь дней в неделю. Выкуривала по две пачки в день, каждый вечер напивалась, чтобы уснуть, и у нее был ужасный вкус на мужчин – черта, которую она, к несчастью, передала мне.

— Она была злой?

— О, боже, нет. Мама была само очарование, просто… уставшая. Измотанная жизнью. Она пила, чтобы уснуть и забыть о том дерьмовом раскладе, который ей выпал. Она всегда была очень ласкова со мной. — Я слегка улыбаюсь, вспоминая ее. — В детстве я обожала блинчики. Она заводила огромное количество теста, хранила его в холодильнике и каждое утро пекла мне горы маленьких оладий. Она так сильно хотела компенсировать тот факт, что мой отец был ублюдком, и что мы жили там, где жили, поэтому рвала задницу, копила и экономила на всем, чтобы отдать меня на фигурное катание.

Мэл хихикает.

— Ублюдком, да?

— Я честно мало что о нем помню. Смутные воспоминания о большом, бородатом мужчине, который был злым и жестоким. Много криков на маму. Правда, она в долгу не оставалась. Никогда не терпела молча и не терпела долго.

— Значит, отсутствующие мужчины – это семейная традиция.

— К сожалению, да. Думаю, у мамы было так же.

— Вернемся к моему отцу, — подсказывает Мэл.

— Ну, тебе нужно больше контекста. Как я уже сказала, у мамы был ужасный вкус на мужчин. Когда я пошла в старшие классы и нашла свою собственную работу, ей больше не нужно было так вкалывать, и тогда она начала ходить на свидания, и все они были как на подбор ужасными. Пьяницы, мудаки и неудачники, по большей части. Они никогда не задерживались надолго, потому что она не терпела всякую чушь, но просто не могла выбрать нормального парня, хоть убей. Не знаю. Думаю, я просто впитала это в себя – этот типаж. Мой первый парень был таким же, что и мамины ухажеры. Большой, тупой, не то чтобы красавец, но и не урод. Майки вообще-то не был плохим парнем. Просто он никогда не собирался уезжать из этого городка, а я хотела большего. — Я медлю. — Я забеременела в восемнадцать. За два месяца до выпуска из школы.

Голова Мэл поворачивается так быстро, что просто чудо, как она не свернула себе шею.

— Что?

— Его родители настаивали, чтобы мы поженились, и, честно говоря, это было бы не самым худшим вариантом. У него после выпуска наклевывалась приличная работа в дорожной службе. — Я тяжело сглатываю. — Я, э-э… я была на пятом месяце, и мы были в самом разгаре планирования свадьбы, когда у меня случился выкидыш.