— Стэн всегда был быстрым, — отвечаю я. — Помню, как впервые увидел его на льду. Тощий маленький пацан нарезал круги вокруг всех остальных.

— Он уже не такой тощий, — язвит Ноэль. — Слишком много пончиков.

— На самом деле излюбленная отрава Стэна – яблочный пирог из пекарни «У Мейбл».

Ее владелица, Мейбл, способна творить кондитерские чудеса, главным из которых является ее яблочный пирог.

— Ты пропустил шутку, па.

Это вызывает у меня ухмылку – он не называл меня так со старших классов.

— Ты пробовал выпечку у Мейбл? Она открыла пекарню после твоего переезда в Сиэтл, и, кажется, с тех пор как ты вернулся, ты не ел ничего слаще бейгла.

Ноэль пожимает плечами.

— Вообще-то, нет. Наверное, в какой-то момент я просто потерял вкус к сладкому.

— Ты ушел из профессионального спорта три года назад, сынок. Думаю, ты можешь позволить себе кусок яблочного пирога.

Я тянусь к телефону, который вибрирует от входящего сообщения, проверяю его и кладу обратно; это просто Джим прислал мне… как там это называется? Мем. Он просто помешан на них, придурок. Забивает мой телефон весь чертов день всякой херней, которую считает смешной – обычно это просто дурачащиеся собаки.

Ноэль пожимает плечом.

— Наверное. От привычки трудно избавиться, а я так долго питался одинаково, что уже не знаю, как остановиться.

— Может, ты научишь меня питаться лучше, а я научу тебя питаться хуже, — предлагаю я. — Или нет.

Я смотрю на стопку бумаг, с которыми мне нужно разобраться.

— Тебе что-то нужно, или ты здесь просто чтобы потрепаться со своим стариком?

Он пожимает плечами.

— Просто проверяю как ты, вот и все.

— Потому что я опоздал один раз? Меньше чем на пять минут?

— Опоздание на пять минут для тебя – это как опоздание на час для всех остальных. Это было странно.

Взгляд Ноэля снова падает на мои коньки, когда он поднимается на ноги, разминая свою массивную фигуру.

— Просто не делайте из этого привычку, — дразнит он.

— Да, да, — говорю я. — Эй, Ноэль?

Он поворачивает кепку козырьком вперед.

— Да?

— Чертовски приятно снова видеть твою улыбку.

Он кивает, отводя от меня взгляд.

— Я пытаюсь, пап.

— Ну, продолжай в том же духе. Ты без чувства юмора – это… ну, мир просто не в порядке.

Он издает вздох, который не совсем похож на смех.

— Я просто… Мама была…

Звучит сигнал тревоги, и то, что Ноэль собирался сказать, теряется и забывается, пока мы собираемся и мчимся на вызов.

———————————

Я сижу в машине, не решаясь зайти на каток. Прошла неделя с того дня на льду, и я больше не видел Морган Уилер. Правда, за это время я успел покататься только один раз перед рассветом, и ее там не было.

Однако с того дня я периодически думаю о ней, и это сбивает меня с толку. Я был с Тейлор всю свою взрослую жизнь. За все это время я даже не думал о другой женщине. В смысле, я гетеросексуальный мужчина с нормальным зрением и сильным либидо, так что да, я замечаю привлекательных женщин. Я могу оценить красивую задницу или шикарную грудь, как и любой другой мужчина, но это всегда было отделено от какого-либо желания. Это было лишь немного более сексуально, чем восхищение красивым закатом или крутым винтажным пикапом.

Однако в последнее время все меняется, причем смущающим и запутанным образом.

Например, на днях я ужинал с Джимом и Кэти в «Би-энд-Ай», и Кора, официантка, привлекла мое внимание. Коре тридцать восемь, мне пятьдесят три, она новенькая в городе и недавно развелась. А еще она обладательница чертовски хорошей задницы, которую я замечал снова и снова на протяжении всего ужина и выпивки после него. Я не мог оторвать глаз от нее. Не то чтобы я собирался делать женщине предложение; она моложе меня на пятнадцать лет, если уж на то пошло, и я абсолютно не готов начинать встречаться. Но, видимо, я готов разглядывать женские формы.

Это отвлекало, и это до сих пор не дает мне покоя. Похожее произошло вчера вечером, когда я ждал свой заказ навынос в «Ханс Суши энд Тай». Там была женщина, которая тоже ждала свой заказ – туристка, я думаю, так как раньше ее никогда не видел. И боже мой, какая у нее была грудь. Мои дурацкие глаза так и скользили туда. И я знаю, она это заметила. Она ничего не сказала и не сделала, но в том, как она на секунду встретилась со мной взглядом, прежде чем забрать свой заказ и уйти, было что-то такое… Забавный, молчаливый укор. Я не думаю, что она разозлилась или оскорбилась, но она знала, что я пялился на нее, как чертов извращенец.

Было неловко.

Я просто не знаю, что с этим делать. Это просто гормоны? Биология? Мое сексуальное влечение – привыкшее к сексу два-три раза в неделю на протяжении тридцати лет – дает мне понять, что оно не в восторге от трехлетнего воздержания?

Извини, дружище, но в ближайшее время ничего не изменится.

Какое отношение все это имеет к Морган Уилер? Насколько я могу судить, никакого. Наверное, это просто мой мозг, старый, глупый и странный.

Я забираю свою спортивную сумку с пассажирского сиденья, термос с кофе из подстаканника и направляюсь внутрь, включая свет по пути, в том числе и в женской раздевалке, на случай, если появится Морган.

Зашнуровав коньки, я беру кофе, воду, телефон и рацию, выхожу на лед и бросаю их на сетку ворот. Большие потолочные лампы трещат, гудят и вспыхивают, отбрасывая зеленоватое свечение на лед, пока я делаю несколько длинных, ленивых, размашистых кругов по арене. Мое дыхание вырывается белым облачком, проносясь мимо меня, пока я качусь; это старое здание без продвинутых систем климат-контроля, как на новых, модных ледовых аренах, поэтому здесь, как правило, довольно холодно – достаточно холодно, чтобы видеть свое дыхание на льду.

Звук, с которым мои коньки скользят по льду, успокаивающий, ностальгический и почти медитативный, возвращает меня в юность. К тому, как мы с папой забирались в его дребезжащий старый пикап «Форд Ф-100» в четыре утра, моя гигантская сумка со снаряжением лежала в кузове, а папин кофе наполнял тусклую кабину серыми клубами ароматного пара. Мы тряслись и подпрыгивали на ухабах по длинной грунтовой дороге, ведущей от дома, в котором я вырос, через километры прямой как стрела дороги, через бескрайний сосновый лес в город, к крошечному, промерзшему, пропахшему сигаретами катку.

Папа, боевой пилот, летавший на «Ф-4 Фантом» во Вьетнаме, верил в пунктуальность, практику и стремление к совершенству – это были принципы, по которым он жил, и он прививал их мне… иногда, оглядываясь назад, даже слишком агрессивно. Для десятилетнего меня это означало, что я всегда был первым на льду, обычно минут на тридцать раньше остальных. Мы с папой проводили это время на льду в одиночестве, снова и снова отрабатывая мое катание и владение клюшкой, пока я не начинал кричать от усталости.

Я до сих пор отчетливо помню это ощущение – быть одному на льду, чувствовать, как холодный воздух обдувает лицо, и слышать только скрип коньков и свое прерывистое дыхание, изредка прерываемое окриками отца с трибун: — Еще раз! Быстрее!

Я помню, как пот стекал по моему лицу, когда я резко срывался в сторону, тормозил с заносом и мчался обратно. Я помню, как мое дыхание горячим белым облаком вырывалось сквозь зубы, когда я лавировал между маленькими оранжевыми конусами, ведя шайбу по крайней мере дважды между каждым из них.

И сейчас я снова тут. Сорок лет спустя… другой каток, те же упражнения, те же усилия, те же звуки, те же запахи. И хотя курение внутри этой арены запрещено уже много лет, легкий запах дыма все еще цепляется за стены, скамейки, стропила и борта. По крайней мере, у меня это вызывает ностальгию.

Затем я с головой ухожу в тренировку, бегаю вокруг конусов, пока не начинаю обливаться по́том, задыхаться и чувствовать жжение в бедрах; бросаю шайбу за шайбой в сетку, целясь в каждую зону – верхнюю левую, верхнюю центральную, верхнюю правую, точно по центру, центральную левую, центральную правую, нижнюю левую, нижнюю центральную, нижнюю правую. Промазал? Продолжай пытаться, пока не попадешь трижды; упражнения на торможение, упражнения на старт, работа на скорость. Рывок в противоположный конец, вираж вокруг вратарской площади, рывок обратно. Сделай это снова. Сделай это с шайбой. Сделай это с двумя шайбами, перепрыгивая через черные диски перед собой.