Я бросаю шайбу с синей линии, как вдруг слышу голос с другого конца площадки: Морган. Сегодня ее волосы заплетены в косу, на голове черная вязаная шапка, которая подчеркивает острые черты ее лица в форме сердечка и глубину бледно-зеленых глаз. На ней черные легинсы, фланелевая рубашка в клетку под черным пуховым жилетом и тонкие черные перчатки. Она дружелюбно машет мне рукой и ярко улыбается, ступая на лед и отталкиваясь от борта, чтобы скатиться к центру катка, встряхивая кистями и размахивая руками.

Я без особого энтузиазма бросаю шайбы в сетку из левого круга, наблюдая за тем, как она разминается. Минут пятнадцать я продолжаю свою тренировку, пока Морган отрабатывает движения и упражнения на выносливость. Когда она начинает отрабатывать прыжки, я перестаю притворяться, что тренируюсь, опираюсь на клюшку и смотрю, как она выполняет простой прыжок на одной ноге – снова, и снова, и снова, каждый раз раздраженно качая головой, хотя, на мой взгляд, каждый повтор выглядит вполне неплохо. Наконец, после, наверное, десятого прыжка, она с облегчением откидывает голову назад и победно вскидывает кулак, подъезжая к бортику и тяжело дыша.

Я беру свой термос с кофе – тот самый старый зеленый «Стэнли», которому уже несколько десятков лет и который Тейлор брала на каждую тренировку и игру – и подъезжаю к Морган. Возможно, я прихватил с собой запасную жестяную походную кружку, а возможно, и нет. Попивая из своей бутылки с водой, Морган снова улыбается и машет мне, проглатывая воду.

— Привет, — говорит она, все еще тяжело дыша.

— Привет, — отвечаю я, вопросительно поднимая термос. — Кофе?

Ее лицо загорается.

— Я бы не отказалась. Спасибо.

Я наливаю немного в жестяную кружку и протягиваю ей; она с удивлением смотрит на кофе.

— О. Он с молоком.

Я фыркаю.

— Можешь говорить обо мне что угодно, но я не пью черный кофе. Я люблю кофе с молоком. И не верю во всю эту чушь про то, что «настоящие мужчины пьют черный кофе, как душа Сатаны». — Я нарочно говорю саркастично, хриплым голосом.

Морган заливисто смеется, и этот заразительный звук, похожий на звон колокольчика, вызывает у меня желание снова ее рассмешить.

— И, должна признаться, я рада. От черного кофе меня тошнит. Мне не нужен сладкий или очень сливочный кофе, мне просто нужно что-то, что немного смягчит горечь. — Она делает глоток, с улыбкой вздыхая от вкуса. — Это идеально, Ной.

— Итак. — Я наливаю немного себе в зеленую пластиковую крышку-чашку, делаю глоток и захожу на скамейку штрафников, чтобы сесть; она садится рядом со мной, близко, но не касаясь. — Ты к чему-то готовишься, или просто так?

— И то, и другое, — Морган краснеет. — Это немного неловко.

Я смеюсь.

— Ну, теперь мне любопытно.

Она вздыхает, прихлебывая кофе; я тоже любитель прихлебывать, и это то, что Тейлор ненавидела чуть ли не больше всего на свете. Она брала с собой наушники в поездки, чтобы не слушать, как я прихлебываю кофе, и выходила из комнаты, если я пил чай или кофе рядом с ней. Это было в равной степени поводом для шуток и реальным поводом для споров между нами. Она действительно ненавидела этот звук, но знала, что я просто такой, и не ждала, что я попытаюсь изменить это в себе, хотя иногда это сводило ее с ума.

И пока я думаю об этом, Морган прихлебывает, хмурится и смотрит на меня, поморщившись.

— Прости, я пью громко.

Я нарочито прихлебываю и улыбаюсь ей.

— Я тоже. Тейлор это бесило до крайности.

Кажется, Морган немного расслабляется, ее плечи чуть опускаются, а подбородок приподнимается – мелочи, но они говорят о глубоко укоренившейся защитной реакции, причиной которой, скорее всего, является ее бывший.

— Ну, есть две причины. Первая: сын Алайны случайно опубликовал на официальной странице Томлин-Фоллс в «Инстаграме», что я катаюсь в пре-шоу со своими девочками, о чем я не знала и к чему не готова. Другая причина, по которой я вдруг снова начала тренироваться, заключается в том, что я напилась.

Я хмурюсь в недоумении.

— Прости, но как пьянка приводит к катанию на коньках в шесть утра?

Тихий смешок.

— Я ходила выпить с Алайной, Кэти и Ингрид за ночь до того, как мы столкнулись здесь.

— В буквальном смысле столкнулись, — вставляю я.

— Точно. Я, эм… возможно, немного перебрала. По давней привычке я встаю рано, но в то утро меня, э-э, стошнило, если не вдаваться в подробности. Я решила, что это обычное время пробуждения, приняла душ и оделась… и только потом поняла, что сейчас всего полшестого утра субботы. Я подумала, что раз уж я встала и у меня занятия в восемь, то можно сходить на каток и немного потренироваться, чтобы не опозориться.

— И вот ты снова здесь.

Она кивает.

— Я снова здесь. Я катаюсь все время, понимаешь? Но только когда преподаю, и никогда не делаю ничего особенного. Я сама перестала так кататься, о боже… наверное, много лет назад, когда Мэллори была маленькой, и у меня просто не было времени, а потом я так и не заставила себя снова начать, когда Мэл подросла и уже не так сильно во мне нуждалась. Затем, после того как меня заставили кататься с девочками перед игрой в этом году, я, кажется, вспомнила, как сильно люблю просто кататься, понимаешь?

Я киваю.

— Очень даже понимаю. Я играю в хоккей всю свою жизнь. С самого детства я знал, что буду пожарным, поэтому никогда не думал о хоккее иначе как о веселой игре с приятелями. По крайней мере, с тех пор, как мой старик перестал заставлять меня ходить на тренировки в четыре утра семь дней в неделю. Я всегда просто играл, а моя физическая форма, которую я поддерживал, будучи пожарным, позволяла мне оставаться в достаточно хорошем тонусе, чтобы в основном не отставать от других парней в лиге. Но эти благотворительные игры? Они меня просто убивают, Морган.

— Половина твоей команды вдвое моложе тебя, а средний возраст команды полицейских едва ли тридцать. — Она пожимает плечами. — Я понимаю, о чем ты.

— Неделю после прошлогодней игры я ходил так, будто мне заменили оба колена или что-то в этом роде. Мне кажется, я потерял килограмма два только из-за пота. — Я указываю на лед. — Так что в этом году я решил, что мне нужно либо взяться за дело и вернуть себе надлежащую игровую форму перед матчем, либо бросить играть и остаться за бортом с Ноэлем.

— Очевидно, ты решил привести себя в форму.

Я киваю.

— Я делаю больше упражнений на выносливость и меньше тягаю железо с парнями, и стараюсь приходить сюда два-три раза в неделю по утрам для отработки навыков и тому подобного. — Я смотрю на лед, а затем на Морган. — Когда ты один на один со льдом и привычными упражнениями, накатывает ностальгия, понимаешь?

Морган запрокидывает голову, издавая порывистый вздох.

— Еще бы. — Она смотрит на меня. — Ты сказал, что на тренировки тебя водил отец? — Я киваю, и она слегка улыбается. — А меня – мама. Она была медсестрой и работала по ночам. Она приходила домой после смены с одиннадцати ночи до пяти утра, будила меня, везла на каток и училась на дипломированную медсестру, пока я каталась.

— О чем ты ностальгируешь больше всего? — спрашиваю я.

— О боже, обо всем. О холоде, о запахе, о звуке моих коньков по льду. О том, как тебе холодно и ты вся в поту одновременно.

Моя рация на сетке ворот издает резкий звук, и я слышу свое имя. Я отставляю чашку и термос в сторону и подъезжаю к ней.

— На связи капитан Остин.

— Кэп, вы нужны нам на станции. У нас происшествие.

— Уже еду.

Я собираю свои вещи, оставаясь одной ногой на льду, другой за его пределами, и окликаю Морган.

— Надо бежать, но было здорово поболтать с тобой, Морган. Увидимся в следующий раз?

— В то же Бэт-время, на том же Бэт-канале![5] — шутит она, машет мне рукой и уезжает. — Спасибо за кофе!

Пока я еду на станцию, я ловлю себя на том, что чувствую… какую-то легкость внутри. Как будто несколько минут пустой болтовни с Морган Уилер каким-то образом…