— Отверните от него, — сказал Хайден пилоту, который рассмеялся, но уже направлял судно прочь. Капитан корабля, который обычно позволял заправлять всем Хайдену, приложил рот к переговорной трубке и приказал закрыть окна по всему кораблю.
— Вот ведь мерзость эти грибконосы, — прокомментировал Хайден, когда бледное чудище пронеслось мимо по правому борту. — Будем надеяться, что те другие облака не окажутся споровыми полями.
Леаль покачала головой:
— Окажутся. Вы даже не представляете, насколько все будет плохо.
Если воздух вокруг города был относительно пустынным, здесь он полнился жизнью. Они миновали чудовищные стаи букашек — мух, мошек и комаров, которые поселялись на любом животном, достаточно замедлившемся, чтобы они смогли его догнать. Этими насекомыми питались безногие чайки, стаи пернатых рыб и стремительно шныряющие летучие мыши; раз или два они видели далекие тени тюленей, их силуэты обрамляли, подобно бамбуковым веерам, генетически измененные ласты.
— Я не один год прожил в зиме, — сказал Хайден, — но никогда не видал ничего подобного.
Леаль улыбнулась.
— Есть зима, — сказала она, — а есть окраинный воздух. Даже мы не уходим до упора во тьму, знаете ли. Только призраки.
— Поэтому у них такая плохая репутация?
Она кивнула:
— Они ходят туда, куда боимся мы. Они подружились с ночью. А мы по-настоящему так и не смогли.
Хайден, наблюдая за пролетающими мимо мухами, размышлял.
— А я-то думал, что сбежал на край света, когда впервые попал сюда.
— Воздух здесь все еще теплый, — сказала она. — Он поднимается от Кандеса, принося с собой мусор, птичий помет, пыль и гниль. Вся пищевая цепочка разворачивается обратно: то, что при свете было наверху, теперь внизу, съедается бактериями и плесенью, а те съедаются мухами и так далее по цепочке.
— А что находится наверху? — спросил он. — Мы?
Она покачала головой.
— Там есть киты размером с городское колесо, и гигантские жуки-титаны — больше Сьера. У нас ходят истории о всепауке, таком огромном и ужасном, что его паутина простирается через половину Вирги. Она обвивает своими нитями целые страны, захватывая их в сети и утаскивая в черноту, и больше их не видят.
— Всего лишь сказки, конечно, — сказал он непринужденно, — в отличие от миро-ос.
— Есть еще истории о том, что сама Вирга — это брюхо огромного существа. Оно проглотило мир много веков назад и до сих пор переваривает его.
— Так что же тогда для него Кандес?
— Язва желудка.
Они засмеялись, но снаружи воздух забивался все гуще. Яхта перешла на движение вперед по спирали, избегая других грибных облаков. В то же время по корпусу яхты стало стучать что-то вроде сухого дождя, состоящего из сгустков грязи и других вещей куда похуже. В нескольких дюймах от носа Леали о стекло глухо ударилось что-то здоровенное, а когда та отпрянула назад, оно выпустило множество ножек, каждая длиной с ее руку, и начало соскальзывать прочь, царапая по скользкой поверхности в попытках ухватиться.
— Паук, — сказала она Хайдену.
— Я видел и побольше, — ответил тот. Или он занервничал?
— Просто погодите, — лукаво пообещала Леаль. — Обычно насекомые скованы пределом, до которого они могут вырасти, потому что после определенного размера они становятся легкой добычей для млекопитающих и птиц поумнее. Но на свалке, — продолжила она, — все наоборот: она настолько токсична, что там высшие животные мало куда могут сунуться, поэтому жуки растут без ограничений. И тогда они отваживаются выползти наружу.
Растянувшиеся на мили нити грибка и паутины, казалось, убивали всякое движение воздуха. Пилот замедлил ход яхты, когда эта каша сгустилась, но сам воздух теперь был усеян чем-то наподобие снежных хлопьев, миллиардами висевших в совершенной неподвижности. Некоторые из них соединялись прядями паутины, пародируя канатные дороги, которые люди прокладывали между городами. В тени пульсировали сотни огромных кожистых медуз, чьи жалящие щупальца вяло волочились сквозь хлопья.
Там, где эти хлопья и нити касались иллюминатора яхты, они прилипали. Через несколько минут байки «змея» начали захлебываться, и Хайден приказал втащить их.
Они с пилотом посмотрели на Леаль.
— Продолжайте движение, — сказала она, — иначе и у наших двигателей забьются воздухозаборники и мы остановимся. В основном это смесь криля и омертвелостей, ну, знаете, колонии бактерий, проросшие из сброшенной рыбьей чешуи или листьев. Здесь должно быть всего около мили. Дальше киты поддерживают сравнительную чистоту — по крайней мере, раньше поддерживали.
Внезапно пилот вскрикнул и вскинул руку, указывая на что-то. Леаль услышала, как ахнули члены экипажа на мостике, и сама почувствовала волнение, хотя сталкивалась с этим зрелищем раньше.
— Оно там уже несколько столетий, — сказала она успокаивающе. — Мы думаем, что случилась чума или что-то в этом роде, и выжившие отбуксировали его сюда, как бы на постоянный карантин…Это хорошо, теперь я знаю, где мы находимся…
В свете фар яхты виднелась только часть городского колеса. Оно не вращалось уже много десятилетий, поэтому лента деревянного настила потеряла форму, спицевые канаты давно рассохлись и превратились в волосяные нити, которые поросли плесенью и колышущимися сухими анемонами.
Леаль различала очертания домов и лавок, затушеванные вековой плесенью.
— Это и были ваши археологические раскопки? — спросил Хайден.
Она покачала головой.
— Здесь слишком опасно останавливаться. Они пробовали, ходили в саргассовых костюмах, двигатели кораблей работали от батарей, чтобы не всасывать этот воздух, но вы же понимаете, батареи долго не протягивают. И работа здесь состоит в основном из разгребания плесени; этим даже амбициозный постдокторант не станет заниматься.
— Вы сказали, что знаете, где мы находимся, — сказал пилот. — Что мне делать?
— Прямо вперед, около трех миль. Когда мы туда доберемся, вы поймете.
К тому моменту, когда яхта наконец вынырнула в чистый воздух, обзор их наполовину затягивала матовая черно-серая пелена.
— Нашей аэродинамике каюк, — сказал пилот. — Мы не сможем маневрировать с этой дрянью на корпусе.
Хайден свирепо глянул на Леаль.
— Вы должны были предупредить нас об этом. Как мы будем разворачиваться, если попадем в перестрелку?
— Оно отрывается, — кротко ответила она. — Килевать и ободрать тросами, вот как мы это делали.
— Ладно, придется сделать остановку, пока мы этим займемся.
— Хорошо, — сказала она, — но мы в любом случае на месте. — Она кивнула в сторону чудовищно заляпанного стекла.
Он посмотрел наружу и тихонько выругался.
Каждый хоть раз давал маху: то ли вы работали в пространстве, то ли путешествовали между городами, то ли решали подышать свежим воздухом у окна галереи — когда отпускали молоток и не замечали, как он улетел; или слетала с головы шляпа в вихре от корабля. Каждому приходилось молниеносно прикидывать в уме — смогу ли я до этой вещи дотянуться? — и очень часто делать вывод, что нет. Последний раз такое случалось с Леалью, когда она глядела, как уносятся прочь от города «Устные предания зимних призраков», то раскрываясь, то закрываясь, словно читая небрежно самих себя.
Иногда таким же образом нагрянывали к вам вещи, которые потеряли другие люди. Вы работали снаружи, как вдруг поворачивали голову и получали по физиономии чьим-то давно потерянным цветочным горшком. Или вы перегибались через перила галереи, чтобы получше рассмотреть далекое подмигивающее солнце, и оказывались наполовину придушены пролетающим мимо саронгом или веревкой.
Расхожая мудрость гласила, что большинство потерянных предметов в конце концов найдутся, а если этого не случится, то они попадут в окрестности Кандеса, где окажутся сожжены и переработаны. Впрочем, имелись также теории о том, что все оброненное, если его не перехватят, отправится в другую сторону, годами блуждая по зонам мертвого воздуха в глубине зимы. Некоторые метеорологи утверждали, что закономерности движения воздуха в Вирге даже гарантируют существование таких областей неподвижности. Если они существуют, то носки, потерянные сотнями наций, отыщут в конце концов туда дорогу.
