Леаль заглушила двигатель, и весь мир исчез. Зрение, слух, осязание — все растворилось во мраке, оставив лишь дуновение ее собственного дыхания. Исчезло чувство прикосновения к пилотскому сидению, стоило ее невесомому телу оторваться от него. Леаль на несколько секунд задержала длинные пальцы на клавише стартера, как будто, оторвавшись от нее, могла никогда уже не отыскать вновь.

Она кинула взгляд вниз, на ободряющее радиевое свечение приборной панели. Затем нерешительно протянула руку, отстегивая колпак кабины. Напрягшись, она откинула его вверх и назад, впуская порыв холодного воздуха, пахнущего льдом. Ее лица едва коснулся легкий ветерок.

Это было не к добру. Согласно гирокомпасу, ее маленький куттер делал добрых двадцать узлов^[2]. Ей полагалось ощущать на лице ветер куда сильнее. Но это означало, что либо она попала в воздушную массу, которая сама двигалась с такой скоростью, либо ее приборы врали.

— Ну же, — пробормотала молодая женщина, высовываясь из кабины и вытягивая шею в поисках хоть какого-нибудь намека на свет. Может, свет фар и рассекал воздух на целые сотни футов вперед, только она не видела абсолютно ничего — ни даже пылинки, что сверкнула бы в темноте. — Где ты?

Ее городу, Сьеру, уже следовало появиться. Даже если его сверкающего колеса-из-множества-колес не было видно напрямую, Леаль по крайней мере обязана была углядеть в воздухе красно-синие отсветы примерно каждые три секунды, когда вспыхивали при повороте внешние маяки. Она должна была слышать отдаленные звонки и гудки, заводское погромыхивание. Если бы весь город погрузился в облака, ей, по крайней мере, следовало бы слышать туманные сирены.

«Черт». Путь от ее родного города до столицы занимал не так уж много времени — три часа, и она моталась туда-обратно каждые выходные. Это было не первое путешествие, когда Леаль позволяла себе отвести глаза от колеблющегося, тянущегося в бесконечность каната, который протянулся от города к городу; в прошлом она неизменно натыкалась на город чисто по инерции и грубой навигационной прикидке. Трудно было промахнуться мимо самого большого, самого шумного и самого вонючего скопища людей на четыреста миль в округе.

Конечно, если вы промахивались, то вы, как сказали бы мальчишки из доков, облажались по полной.

Абсолютная темнота была делом знакомым, но нервировала. Леаль пошарила под сиденьем и нашла керосиновый фонарь. Она вытащила его, и заводной ключик затянул свое «зик-зик», когда она подкручивала^[3] его уверенными пальцами; только оно и слышалось — кроме слабого позванивания охлаждающихся металлических частей двигателя. Она надавила на пластину кресала, и маленький каскад искр запалил фитиль. Внезапный белый свет был нестерпим; она прикрыла глаза, отворачивая фонарь в сторону и отводя от себя.

Леаль прикрепила его к кольцу на открытом колпаке кабины и повернулась, чтобы посмотреть на свою пассажирку.

— Все окей, — сказала она ей. — Просто небольшая закавыка, вот и все.

В фарфоровых чертах лица куклы отразился свет от фонаря. Туловище ее перекрещивали два огромных ремня безопасности, прижимая ее к пассажирскому сиденью.

У тебя они то и дело, — вообразила Леаль ответ себе за куклу.

— Может, и так, — пробормотала она, снова вглядываясь в пустоту.

Куттер имел форму дротика. Леаль сидела внутри фюзеляжа в форме стручка с торчащим назад лонжероном, заканчивающимся реактивным движком и четырьмя большими лопастями, которые она могла поворачивать, чтобы управлять судном. К лонжерону можно было привязать багаж и дополнительные канистры с топливом, но сейчас у Леали там не было ничего, кроме пары чемоданов. Топлива на судне оставалось на два часа. Она совершенно не приготовилась к тому, чтобы потеряться.

Она злилась — не на себя за невнимательность, а на мать за то, что та упрямо отказывалась провести свои последние дни в городе, где могла бы получать достойный уход.

— Не то, чтобы мне нравилось тут, — сказала мать во время их последнего разговора (подумать только, уже полгода назад). — Просто этот город, со всеми его культурностями — вот кто разрушил предприятие твоего отца-мусорщика. После стольких лет работы он остался ни с чем. И это сделали с Лэнгдоном тот ужасный человек, Юстас Лолл, и его политика. Я не смогла бы жить в Сьере, зная, что хожу по одним улицам с этим типом.

Вместо того, чтобы смотреть на обширные городские парки с их расточительным электрическим освещением, мать предпочитала тратить деньги, которые могли бы пойти на смягчение ее постоянных болей, на газ для фонарей, светившихся над ее маленьким садиком. Значительная часть жалованья Леали уходила на содержание этого куттера и дорожные расходы в поездках на Тауру-Два и обратно. Продать куттер было бы непрактичным, потому что с домом и участком все еще приходилось разбираться.

Впрочем, теперь с этим было покончено. Может статься, Леаль летела этим маршрутом в последний раз.

Мама была бы в ярости, если бы я сказала ей об этом. И сегодня, несмотря на твердую надежду наконец-то развязаться с делами, мрак давил особенно тяжело. Словно к воздуху подмешали какой-то новый элемент, словно лег лишний плащ черноты поверх и так полнейшего отсутствия света, царившего здесь, во внешних пределах Вирги.

Пугаться темноты, в общем-то, не пришло бы на ум никому из выросших в Абиссе^[4], ибо здесь не было солнца, которое освещало бы эту нацию. Гигантскую сферу Вирги, шара диаметром в тысячи миль, не мог осветить полностью никакой единственный источник, несмотря на существование таких пылающих рукотворных инферно, как Кандес, который сам озарял небо на сотни миль во всех направлениях. Даже скромные маленькие ядерные солнца самых маленьких государств могли создать яркую сферу размерами от полусотни до ста миль.

А Леаль никогда не видела солнечного света. Здесь, вдалеке, расстояние заставляло покраснеть и потускнеть свет этих огромных адских пламен. Облака поглощали свет, как поглощала и пыль в воздухе и, наконец, сам воздух. Тепло от Кандеса не давало Абиссу замерзнуть, но само так называемое «солнце солнц» отсюда никогда не увидишь. У самого же Абисса не было солнца, и поэтому эта страна подружилась с темнотой.

Леаль, бормоча проклятия, захлопнула пилотский колпак. Она вытянула ноги вниз, нащупала педали байка под седлом кабины, и принялась их крутить. Через несколько секунд она дернула за шнур зажигания, и в пятнадцати футах позади нее заныл маленький реактивный двигатель кутера.

Гирокомпас показал, что она лежит на курсе, и Леаль открыла дроссельную заслонку. Снаружи не произошло никаких перемен и — поначалу — невозможно было понять, движется она или нет, но на несколько секунд ее вдавило в спинку сиденья, а приборы определили, что она ускорилась на шестьдесят миль в час. Но с какой скоростью она двигалась до этого? В таком невесомом мире, как Вирга, скорость была относительной. Полети слишком быстро, и она может налететь на Сьер с разницей скоростей в сотни миль в час. Ее бы размазало как букашку по нижней стороне одного из огромных железных городских колес. Поэтому она, убедившись, что действительно движется, сбавила обороты и дала двигателю работать вхолостую.

Это было последней каплей. Надо будет продать этот проклятый куттер как можно скорее и впредь пускай ее возят другие люди. Она грызла ноготь, перебирая аргументы и предвосхищая, что сказала бы на это Мама. Это ненадолго отвлекло ее от мыслей о ситуации, но в кабине стало заметно холоднее. Холоднее, чем следовало быть вблизи города.