Огромное тело монстра зависло не более чем в ста футах от нее. Куттер Леали рядом с ним выглядел карликом — как выглядела бы и яхта Хайдена, если б сумела протиснуться через дыру.

— Он не может последовать за нами, — размышляла вслух Леаль.

Хлам-куколка кивнула.

— Не в большой оболочке, нет. Ты пришла поговорить со мной?

Она сосредоточила свое внимание на маленьком подобии человека.

— Да. Пришла. Я хотела сказать тебе, чтобы ты прекратил то, что делаешь.

Оно покачало головой:

— Я должен передать свое послание.

— И это?..

— Что мы возобновляем предложение, которое мы сделали вашим предкам. Предложение, от которого вы отказались.

Леаль уставилась на маленькую фигурку. Вдоль позвоночника пробежали странные покалывающие мурашки.

— Предложение… от которого мы отказались?

— Да. Ибо Вирга, как вы знаете, погибнет, если вы не примете нашу помощь. В обмен на эту помощь мы требуем секрет Кандеса.

Это послание было ясным, но было в нем что-то еще, что-то в формулировке… Она полезла в пальто и достала «Полиисторию». Не смогла найти нужный отрывок, но вспомнила слова, что переписывала в свои блокноты. Глядя на хлам-куколку, она процитировала: «Все, что способно пожелать, может воспользоваться разумом и сознанием, даже если само оно не является разумным или сознательным».

Хлам-куколка приняла такую позу, словно вслушивалась.

— А ваши желания сильны, не так ли? — пробормотала в ее сторону Леаль.

— Если кому-то доступны силы, — сказала куколка, — он не нуждается в самоосознании.

От чего же мы отказались, призадумалась Леаль, все эти века назад?

— Ваши желания, — сказала она. — Вы думаете… что они совпадают с нашими.

Вспыхнул и рассеялся слепящий свет: молния, причем рядом. Почти сразу же грянул оглушительный раскат грома, и когда Леаль проморгалась, она увидела, как хлам-куколка дергается в воздухе.

— Сурр… — пискнула она. — Саах-суррр…

По эту сторону дыры появилась двухмоторная лодка — еще меньше, чем ее куттер. Леаль смогла разглядеть в ее крошечной рубке пару человеческих фигур.

В нескольких сотнях футов позади лодки был привязан крепкими тросами маленький термоядерный реактор, который ей показывал Хайден; тот самый, из трюма яхты. Он курился, и воздух вокруг него колыхался.

Цветастое главное тело монстра содрогнулось. Леаль увидела, как от него отслаиваются белые пятна, когда оно напряглось, чтобы с ускорением податься прочь. Какие-то из внешних монстровых тел развалились.

— Стойте! — Она крикнула это людям в лодке, но колпак был закрыт; они, вероятно, даже не замечали, что ее куттер непохож на монстра. «Черт черт черт…» Она дала газ, и куттер рванулся прочь от монстра, назад к стене.

— Сур-сах, — сказала хлам-куколка. — Подожди. Со-сообщение…

Они увидели ее: одна из маленьких фигурок в лодке распахнула колпак и подняла винтовку. Леаль поспешно зажгла лампу и, откинув собственный колпак, встала со своего места, размахивая фонарем.

Фигура помедлила. Два судна сблизились.

— С-слушай… — Хлам-куколка начала рассыпаться.

Она оглянулась через плечо. Основное тело эмиссара ускорялось, летя в темноту. Через несколько секунд оно исчезнет из виду.

Она сбавила обороты до холостого хода и ее отнесло к лодке — формой смахивающей на лопату и не длиннее двенадцати футов: маленький буксирчик, которому только и по силам, что таскать за собой мультимегаваттную машину уничтожения.

— Эй там! — крикнула она. — Не стреляйте!

— Кто вы?

Она узнала голос и весело рассмеялась:

— Хайден, неужели столько времени утекло? Это Леаль.

Он засунул винтовку обратно в гнездо рядом со своим сиденьем и вылез на нос лодки. Она слышала, как он чертыхается.

— Откуда вы здесь взялись? Это зона боевых действий!

— Нет, — сказала она, — вовсе нет. Произошло недоразумение. Хайден, вы должны выключить свое оружие!

— Выключить?.. Берегись! — Он бросился на свое место, и Леаль обернулась, чтобы увидеть, как из черноты выныривает основное тело эмиссара. Хлам-куколка дернулась и выговорила: «С-с-сообщение…»

Хайден повернул какой-то регулятор на приборной панели лодки, и вдруг вокруг эмиссара закрутились и заскакали молнии. Его обтекаемая китообразная форма растворилась позади облаков дыма и отслаивающихся от корпуса хлопьев. Огни погасли.

— Хайден, — закричала она, — остановитесь!

Эмиссар готов был пожертвовать собой ради возможности что-то ей сказать, но долго ему не продержаться.

Она оглянулась на лодку. Хайден Гриффин снова стоял на своем сидении, протягивая к ней руку.

— Прыгайте! — крикнул он. — Ваш корабль не защищен! Такой мощный источник радиоизлучения может поджечь ваше топливо.

Протянутая рука героя. Она уставилась на нее. Он мог бы защитить ее, поняла она, — высадить в Батетране или другом нейтральном порту и забрать, когда покончит с драконоборчеством. Как друг и — возможно — спутница зажигателя солнц, она могла бы оставить за спиной Сьер и всю свою беспросветную жизнь и начать все сначала. Вырастет любовь или нет — по крайней мере ей давалась возможность.

Она прикусила губу и, встретившись взглядом с глазами Хайдена, покачала головой. Затем захлопнула пилотский колпак, развернула куттер и открыла дроссель до упора. Позади нее быстро угасали молнии, свет и надежда.

Поррил стоял среди грибов в своем саду и смотрел на небо. Положение менялось быстрее, чем ожидалось.

К своим летам бывший декан успел понять, что жизнь состоит из долгих приливов и отливов политической моды, и что те, кто распознаёт их суть и приспосабливается к ним, выживают. Он и его жена жили так многие годы; после ее смерти он потерял интерес к запутанным играм, что так требовались для поддержания статуса и репутации на меняющемся политическом небосклоне. Лишь ненадолго, сознавая несправедливость краха Леали Маспет, он ожил и попытался что-то сделать. Несмотря на все его усилия, ее заклеймили как преступницу, и она исчезла.

Он смахнул темный суглинок с совка, которым копался в земле, и встал, чтобы с прищуром взглянуть на небо за городскими огнями. Да, они все еще были там, вопреки всякой логике и упованиям. Они, корабли той силы, само существование которой опровергало все доктрины Этернизма.

Улыбаясь, Поррил нагнулся, чтобы еще ковырнуть землю. Декан не видел даже собственных рук — и никогда не видел своего сада как следует освещенным — но вовсе того и не ждал. К давящему мраку иного рода, к отсутствию своей жены, ему пришлось привыкнуть — хотя и вопреки всем ожиданиям. Время шло, все менялось. Даже самые необычные перемены, немыслимые до того дня, как случались, через призму истории выглядели неизбежными.

Позавчера он был на приеме у врача на Рябиновом Колесе. Возвращаясь из больницы, он случайно заглянул в плохо освещенный переулок — черную щель между двумя высокими зданиями, которые сходились над головой и смыкались на высоте около двухсот футов. Кто-то что-то намалевал на бетонной стене переулка, и в луче света с улицы слова можно было (пусть едва-едва) разобрать.

Этернизм, гласили остроконечные буквы надписи, свое отжил.

Он поразился. В конце концов, подхватило же правительство возможность, предоставленную появлением монстра, чтобы устроить погром среди инакомыслящих. Проблема власти заключалась не в организованной оппозиции как таковой, которой не осталось: люди в целом просто насытились по горло фальшивой демократией, которую им пытались навязать.

У водителя блохи немало что нашлось сказать на этот счет.

— Это все те проклятые опросы, — сказал он. — Постоянно приходится — даже в проклятой газете — отмечать, что считаешь правильным, а что считаешь липой. Я слыхал, что переработчики проверяют, поставил ты галочки или нет, перед тем как выбросить газету, и берут твой адрес на заметку, если ты не поставил. Всегда подпихивают тебя, чтобы ты имел свое мнение. И знаете, что? Чаще всего у меня не было никакого мнения. Вот что я понял изо всего этого бардака. У меня нет своего мнения, и мне не нравится, что правительство требует, чтобы я его имел.