— Вы имеете в виду, что он разрабатывается уже сейчас?

— Да, это я и имею в виду.

— Спасибо. Мне нужно во многом разобраться, понимаете… Я свяжусь с вами, как только смогу?..

— И вот видите, — сказала она теперь Исли, — в этом вся суть дела! Всю дорогу домой в этом проклятом переполненном трамвае, и в блохе, и даже пока я подходила к своей двери, у меня в голове все время крутилась одна мысль: Почему я не сказала «нет»? — Она зарылась лицом в ладони.

— А-а. — Исли нахохлился в кресле, пока она говорила — точно так же, как Поррил во время предыдущей встречи, которую она до сих пор отчетливо помнила. Он наклонился вперед, сцепил руки и, к ее удивлению, сказал: — Ты не сказала «нет», Леаль, потому что тебе небезразлична история.

— Ч-что вы имеете в виду?

Он подпер подбородок рукой и принялся рассматривать окружавшие их стеклянные витрины.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что история может протекать только в определенного рода, м-м, рамках? Не было никакой истории до того, как люди поселились в городах, начали создавать нации и тому подобное… У каждой личности, у каждой семьи была своя частная история, не запечатленная в записях и свободная от бремени теорий и расчетов. Сельское хозяйство и промышленность стандартизуют людей, они позволяют говорить о действиях больших однородных групп. У нас появилась история с тех времен, когда появились у нас эти вещи — около трех тысяч лет. И нигде во Вселенной ее больше нет, кроме как здесь, в Вирге. Потому что как только цивилизация достигает технологического максимума, стандартизации больше не существует. Каждый искусственный объект уникален и сделан на заказ для специфического употребления. Люди по природе своей тоже неодинаковы, поэтому единственная история там, — он кивнул на невидимую далекую оболочку Вирги, — это опять-таки частная история отдельных индивидуумов и семей. И потому, Леаль, знания о нашем прошлом и грандиозном периоде жизни нашей нации, которыми мы обладаем здесь, бесконечно ценны, потому что их невозможно найти где-либо еще в современном мире. Я преклоняюсь перед ними. Думаю, ты тоже.

Она изумленно воззрилась на него. Он ответил ей лукавым взглядом:

— Ты ожидала, что я стану выходить из себя, да? Что я только и скажу: мол, нет, к черту их всех, не отступай от своих принципов и пускай свою душу продает правительству какой-нибудь другой предатель?

Она потупила взгляд:

— Ну, чего-то вроде этого.

— История несправедлива к коллаборационистам, — сказал он; Леаль поморщилась при этом слове. — Я думаю, что люди идут на сотрудничество, потому что пытаются извлечь максимум пользы из плохой ситуации, — продолжил он. — Полагаю, что и ты тоже. Ты слишком умна, чтобы думать, что в том, что они просят тебя сделать, есть хоть какое-то достоинство. В том, чтобы уступить им, нет достоинства. Но если ты пытаешься занять такое положение, чтобы смочь действовать, когда рухнет эгоистичный мирок этернистов — тогда то, что ты делаешь, достойно.

Леаль подняла на него глаза.

— Правда?

— Да. Если ты получишь шанс действовать. Если нет… тогда ты войдешь в историю как одна из них.

Внезапно почувствовав головокружение, Леаль глотнула воздуха.

— Да, так все и есть, разве нет?

Перспектива стать навсегда привязываемой к делу этернистов вызывала у нее панический страх. Но в противовес ему вставало воспоминание, которого она не могла отбросить — «Устные предания зимних призраков», ускользающие мимо ее тщетно хватающих пальцев в пустоту неба Абисса.

— Мне придется это сделать, — сказала она. — Исли, они назначат какую-нибудь марионетку. Они выпотрошат учебную программу, сожгут учебники… Библиотека Уильяма — ох, библиотека…

Потом оба они надолго замолчали; озабоченно смотрели каждый в свою сторону, а тем временем где-то за перегородкой сопел и бормотал во сне Байрон.

— Это должна быть невыносимая ноша, — сказал наконец Исли. Леаль покраснела, потому что теперь она знала, что его бремя было по меньшей мере не легче, и он нес его молча, не жалуясь, все то время, пока они с ним были знакомы. Она была уверена, что никогда бы не узнала его секрета, не приди сегодня сюда.

— Мы все должны вносить свою лепту, — сказала она, искренне теперь ему симпатизируя. — Я постараюсь, Исли, правда постараюсь. Все, что мне нужно, чтобы попытаться, — это верить, что я смогу спасти хоть крошечную частичку того, что у нас было раньше.

Он поднялся, мрачно кивнув.

— Хорошо. Теперь не забывай, что у тебя есть союзники. Это я, и я уверен, Поррил — он предвидел это — и несколько других членов прежнего факультета. Тебе придется быть осторожной, но у тебя есть мы. Мы сделаем, что сможем.

Он повел ее вниз по цементным ступеням в темную, затхлую ширь нижнего помещения. Отпирая окованную железом входную дверь, он проговорил:

— Теперь об Уильяме. Леаль, прости, что я пока не смог снять его с твоей шеи. Если хочешь, я организую завтра грузчиков…

— Знаете что, Исли? Это, может, прозвучит не совсем нормально, но я вроде как привыкла к тому, что он ждет дома, когда я туда возвращаюсь. Вот если бы он все время болтал и не давал мне спать, или еще что… Вы позаботьтесь о Байроне, и не волнуйтесь о том, чтобы к списку своих забот добавлять еще и Уильяма.

Дверь была открыта; она видела свою машину, ожидающую в конце квартала. В сером свете с улицы Исли посмотрел на нее, а затем снова на склад зачехленных форм, которые он поклялся хранить до неопределенного дня в будущем. Выражение его лица было красноречивым, и она импульсивно потянулась вверх, поцеловав его в щеку.

— Когда-нибудь, Исли, — сказала она, — мы избавимся от всего нашего бремени.

Он ответил не сразу; но когда она вышла на улицу и как раз прежде, чем закрыть дверь, он тихо сказал:

— Знаешь, ничего нет страшного в том, чтобы признаться себе, что это неправда.

Она удивленно обернулась, но дверь была закрыта, и Леаль осталась одна.

Тарви встретил ее у люка яхты такими словами:

— Ваши книги у вас с собой?

Кто-то из хайденовских рабочих протащил мимо Леали какие-то коробки, и ей пришлось уворачиваться. Из глубины помещения доносился стук молотков и возгласы.

— Да, эти проклятые книги со мной, — сказала она. — Теперь вы, может быть, расскажете мне, что все это значит?

Записка, которую он ей послал, была почти так же загадочна, как и его первый, неудачный телефонный звонок. Вы мне нужны на неделю, говорилось в ней, с начала Ремонтной смены завтрашнего дня. Работа хорошо оплачивается; возьмите с собой книги и дорожный набор.

Тарви одарил ее одной из своих высокомерных улыбок.

— Мы собираемся на охоту. Вы можете помочь.

— На охоту? — Она вытаращилась на него. За последние несколько дней она размышляла касательно такой возможности, но теперь, когда он облек ее в слова, идея все еще казалась безумием. — Вы собираетесь туда? За этой тварью?

— Этого вроде как… от нас ожидают, — сказал он, — после маленькой речи Хайдена на днях. Нет, это не его вина, — быстро продолжил он. — Премьер-министр загнал нас в угол, говорит: «Если хотите оставаться здесь, вам придется платить за аренду» или что-то в этом роде. Он использует нас как пушечное мясо. Официально мы отправляемся с визитом к зимним призракам. Возможно, как нейтралы мы сумеем с ними переговорить, но на самом деле все понимают, что эти нападения вызваны чем-то другим, не призраками.

В любом случае, мы будем выглядеть героями, если вернемся с чем-то, даже если это сведется просто к беседе с призраками, и никто не будет оплакивать нас, если мы окажемся съедены в темноте, потому что мы всего лишь иностранцы. Миленькое решеньице.

Расстройства в его голосе не слышалось. Каким-то образом эта ситуация должна была сыграть на руку Хайдену, хотя Леаль не представляла, каким именно. Она стала было излагать Тарви, насколько безумной выглядит вся эта затея, но люк загромождали все новые коробки, поэтому она отодвинулась с дороги — причем глубже в корабль, в то время как ей хотелось в противоположную сторону.