Таким огромным ничему быть не дано. Леаль думала, что разбирается в масштабах; она наблюдала за огнями далеких кораблей, прикидывала расстояние до них и их скорость — множество раз. Она видала, как в темноте сверкают круглые колеса города Сьера. Эти же штуки простирались на мили и мили.
Она вцепилась в трос и уставилась вниз, потом вверх, в бесконечность. Близлежащие облака были узнаваемы, хотя ярче и четче, чем она могла себе представить. Но под ними, над ними — все больше и больше, все мельче и мельче, все дальше и дальше в бесконечной пучине отдельных фрагментов, отчего ей казалось, что она кружится, падает и летит одновременно.
А впереди корабля…
Она не могла глядеть прямо на него. Даже в самые яркие газовые лампы в Сьере можно было всмотреться, хотя после них и плавали пятна в глазах. Эта… область — она даже не была вещью в обычном понимании — просто слепила. Леаль подняла руку, чтобы загородиться от нее, прищурилась, пытаясь уловить хоть какую-то деталь. Это оказалось невозможно. И, что еще более невозможно, с каждой секундой свет становился все ярче.
— О, Леаль, вы как раз вовремя к утреннему возжиганию.
Это приблизился, чтобы зависнуть рядом с ней, Хайден Гриффин. Сияние окружало Гриффина, пожалуй, придавало ему вдохновения; в этот момент он стал самым ощутимо реальным объектом изо всего, попадавшегося когда-либо Леали. Каждая складка на ткани, каждая пуговица на его одежде сияла и являла текстуру такой затейливости, с какой она никогда прежде не сталкивалась; она могла разглядеть отдельные нити его рубашки, и каждую в мельчайших подробностях. Шок был настолько силен, что она не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо, дабы не увидеть там слишком многого.
— С вами все в порядке?
Она перевела взгляд на салон, но даже тот показался ей знакомым лишь наполовину.
— Все прекрасно, — смогла вымолвить она. — Это просто… мое первое солнце.
— Слишком яркое? Тарви, можешь отыскать даме солнечные очки?
Мгновением позже Тарви что-то вложил в руки Леали. Она с благодарностью надела очки и уставилась в небо. Это не помогло; наоборот, стало еще хуже, потому что внезапно она увидела намного больше. И слабо отозвалась:
— Спасибо. Так гораздо лучше.
Все небо впереди корабля растворялось в свете. Синева напротив светлела; Леали показалось, что теперь она видит ее очертания, видит гигантскую сияющую оболочку, которая разбегалась на сотни миль, прогоняя ночь и зиму. Должно быть, ей это мерещится.
— Н-насколько ярче оно станет?
— В абсолютном выражении — ненамного, — лаконично ответил Хайден. — Но мы подойдем ближе, так что, с нашей точки зрения… намного ярче. У вас, впрочем, будет несколько часов, чтобы привыкнуть к этому.
Часов… Она нервно рассмеялась: «Простите. Я сейчас вернусь». Не обращая внимания на их изумленные взгляды, она бросилась к внутренним дверям салона. Свет каким-то образом проник даже в лишенный окон коридор корабля; облегчения не нашлось ни там, ни в ее каюте, когда она в ней очутилась. Иллюминатор превратился во взрыв сияния по центру стены, ярче всякой лампы. С паническим возгласом она отступила в маленький туалетик каюты.
Свет даже сюда протискивал крохотные лапки сквозь щели в двери. Леаль ясно видела свои руки, освещенные своего рода голубовато-серым сиянием, чего с ней раньше никогда не происходило. Она сомкнула глаза и закрыла их ладонями — и это наконец принесло ей успокоение.
Она парила, свернувшись клубочком и медленно покачиваясь, и осознавая, насколько смешно выглядит, Леаль пыталась разобраться в своих ощущениях. Подобное количество света было… неподобающим… непристойным. Его навязчивость ее коробила, как если бы жители залитых солнцем стран ходили нагишом.
Под конец она вяло рассмеялась и открыла глаза. Гриффин и Тарви искренне верили, что, если они зажгут в Абиссе солнце, люди будут им благодарны. Леаль знала лучше: они поднимут бунт. Мысль о зажигателе солнц несла романтику до тех пор, пока он зажигал звезды для других людей, и пока люди не понимали, насколько подавляющим станет этот новый свет. Правительству Абисса вовсе не стоило беспокоиться из-за Гриффина, и все же если они не побывают в подобном месте, никто из них этого не поймет.
Она выплыла из туалета и, дав себе несколько минут на привыкание к собственному отражению в зеркале, сделала прическу и макияж. Затем, мысленно приготовившись к свету, Леаль натянула на лицо улыбку и распахнула дверь каюты.
— Не верится, что это происходит со мной.
— Вы никогда раньше не ездили на байке? — Хайден Гриффин отклонился назад, чтобы похлопать ее по голени, надежно защищенной от встречного ветра кожаным сапогом.
— Ездила, конечно. Просто… вот это! — Леаль обвела жестом олимпийски-величественное небо. Она сидела позади Гриффина в седле бескрылого реактивного движка. Хайден за укрытием ветрового стекла проверял управление дросселем с рукоятки руля. Байк меж ее коленями гудел и взревывал. Позади, в сотне ярдов от них и быстро удаляясь, виднелась яхта — блестящая веретенообразная фигура, обернутая в синеву. Впереди в величественном одиночестве вращался железный город размером с Рябиновое Колесо.
Час назад рядом с яхтой Гриффина зависло батетранское патрульное судно, и на борт яхты поднялась небольшая группа инспекторов. Этих смуглокожих людей породило настоящее солнце, и Леаль исподтишка наблюдала за ними, пока они вежливо выпытывали у Хайдена его намерения. Если они и пришли в трепет от встречи с зажигателем солнц, то постарались этого не показывать; однако же не возражали против его визита в их страну.
— Это была моя первая настоящая работа, — сказал теперь Хайден. Он снова газанул. — Пилотом. — Затем без предупреждения выкрутил дроссельную заслонку, и они с утробным рыком взмыли в чистый воздух.
Ощущение невесомости сменилось чувством, что она висит, зацепившись ногами за вставший теперь вертикально корпус байка, и ужас в ней боролся с восторгом. Казалось, что Хайден выше над ней, и она крепко прижалась к нему, когда они пулей рванулись (или так это выглядело) прямо в небо.
Мимо проносилась всякая всячина: водяные капли, комья земли, поросшие травой, испуганная птица. Внезапно ужас прошел, и она засмеялась от восторга.
Хайден отклонился назад.
— Теперь мы можем видеть! Теперь мы можем летать! — Она-то думала, что он открыл дроссель до упора, но нет, он открыл только теперь — и от встречного ветра у нее перехватило дыхание. Она кричала в лицо ветру, и сама себя не слышала.
Они достигли городского колеса — слишком скоро! — и байк вернулся к размеренному скольжению. Леаль наклонилась, чтобы взглянуть мимо Хайдена на приближающуюся череду крыш и улиц.
— Никаких сигнальных буйков, — заметила она.
— О, по ночам они на месте. У них здесь, знаете ли, случаются ночи.
— Да, конечно.
Но сейчас было видно все, и навигация не составляла труда. Леаль, бесчисленное количество раз вводившая свой куттер в порт, оценила свободу выбора собственного курса; они могли накручивать витки вокруг обруча городского колеса, петлять возле него, коли вздумается, не опасаясь невидимых опасностей. Жизнь в окружении такого количества света по-прежнему казалась вызывающе эпатирующей, но теперь у нее появилось некоторое представление, насколько она может оказаться увлекательной.
Хайден посадил их на швартовочную конструкцию, которая выступала в поток воздуха с уличного уровня — как блошиные остановки там, дома. Посадочную площадку от встречного ветра защищал большой обтекаемый щит. «Сюда», — с ухмылкой сказал Хайден, когда Леаль на нетвердых ногах слезла с машины. Он устремился в слепящий свет, жару и цвет, словно их и не замечая. Леаль с трудом поспевала за ним, оглядываясь по сторонам.
Люди одевались легко — как и надлежало, решила она, в таком теплом воздухе. И все же некоторые из них…
— Эй, — шепнула она Хайдену, — вон те — проститутки?
