— Катя, — сказал Сергей, будто прочёл мои мысли. — Ты не могла расспросить человека обо всей жизни за одну встречу.

Я кивнула, но фотографии не отпустила.

Адель осторожно забрала их у меня и положила на чистый лист.

— Он мог вернуться к ним позже.

— Мог, — согласилась я.

— Мы ведь не знаем.

— Не знаем.

Она ещё раз посмотрела на девочку.

— Тогда пока не надо думать самое плохое.

Мы решили поискать упоминания Веры и Лены в записях Валье.

Леон остался до вечера. Сергей принёс в библиотеку тарелку выпечки, которую мы почти не заметили. Адель устроилась у другого края стола и стала выписывать даты на отдельный лист.

Я достала тетрадь Валье и открыла страницы, написанные после его возвращения.

Раньше меня интересовали наблюдения о сне, голосах, времени. Я помнила их почти наизусть. Но между ними были совсем другие записи — короткие, бытовые, иногда всего в одну строку.

«Снова проснулся слишком рано».

«Надо привыкать к тишине по утрам».

И ниже, через несколько страниц:

«Не могу вспомнить, куда она положила синий шарф. Какая нелепость — помнить, что обещал найти его к воскресенью».

Я остановилась.

За окном уже стемнело. Адель включила настольную лампу. На миг в стекле отразились мы все, склонившиеся над столом.

Следующая запись была сделана сильным нажимом:

«Дом на месте. Диван тоже. Почему же я всё время возвращаюсь сюда?»

Я прочла её вслух.

Леон поднял голову.

— Значит, он пытался.

Я перелистнула страницу.

В самом низу, отдельно от остального текста, стояла ещё одна фраза:

«Сегодня услышал Лену. Она звала не меня».

— Прочитай дальше, — попросил Леон.

Я перевернула страницу. На следующей было всего несколько строк:

«Она звала Леона. Дважды. Я узнал имя мастера, но не разобрал, что он ответил. Потом всё исчезло. Проснулся с такой уверенностью, что был рядом с ними, что пошёл искать Лену в саду».

Леон медленно отодвинулся от стола.

— Меня?

— Возможно, другого человека с таким именем, — сказал Сергей.

— Валье решил, что именно мастера.

— Валье тоже мог ошибиться.

Я посмотрела на фотографию девочки. Ей было одиннадцать. Она сидела с книгой на коленях, не подозревая, что спустя больше века четверо незнакомых людей будут разглядывать её лицо.

— Это ещё не значит, что ты должен туда идти, — сказала я Леону.

Он потёр ладонью затылок.

— Я понимаю.

Но смотрел он уже на дверь.

На коридор, который вёл к маленькой комнате с диваном.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Сергей лежал рядом и, судя по дыханию, тоже не спал.

— Ты ведь хочешь сначала найти Валье, — сказал он наконец.

— Хочу поговорить с ним.

— Тогда так и сделаем.

Я повернулась на бок.

— Мы столько раз читали эти записи. Как я могла пропустить?

— Ты искала, как вернуть Тима. Потом помогала Адель. Там много страниц, Катюш.

— А он всё это время…

Я замолчала.

Говорить «всё это время ждал» было неправильно. Возможно, он давно вернулся к семье. Возможно, прожил с Верой ещё тридцать лет. Возможно, его дочь выросла, вышла замуж и до старости хранила ту самую фотографию.

Мы нашли три снимка и несколько записей. Этого было слишком мало, чтобы оплакивать чужую жизнь.

Сергей нащупал мою руку под одеялом.

— Завтра возьмёшь копии. Оригиналы оставим здесь.

— Да.

— И поешь перед тем, как спасать кого-нибудь.

— Я пока никого не спасаю.

— Вот и хорошо. Тогда поешь просто так.

На этот раз я проснулась от холода.

Огонь в камине почти погас. В комнате пахло золой, шерстью и яблоками. За окном по стеклу ползли дождевые капли, а на подоконнике лежал пожелтевший лист, прилипший к раме.

Я села.

На столике возле дивана стояла чашка. Чай был нетронутый, на поверхности плавала тонкая плёнка.

— Господин Валье?

Из соседней комнаты донёсся скрип стула.

Он появился в дверях почти сразу.

Я помнила его постаревшим, но сейчас особенно заметила седину у висков и то, как осторожно он расправил плечи, словно долго сидел согнувшись.

— Екатерина.

Он произнёс моё имя без удивления. Потом всё же улыбнулся.

— Вы опять пришли в плохую погоду.

— Здесь какой месяц?

— Октябрь. Тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Я кивнула, запоминая.

Он поднял кочергу, пошевелил угли и положил в камин полено.

— Мальчик здоров?

— Тим? Да. Живёт дома с мамой. Леон тоже в порядке.

Валье прикрыл глаза, как человек, которому сообщили хорошие новости после долгого беспокойства.

— Садитесь. Я велю принести чай.

— Подождите. Я кое-что нашла у нас в доме.

Из папки я достала копии фотографий.

Он взял первую.

Не спросил, откуда она. Не стал рассматривать бумагу, хотя та заметно отличалась от знакомой ему.

Просто сел.

Я положила перед ним остальные две.

Валье долго смотрел на девочку с книгой. Большой палец его правой руки едва заметно двигался по краю снимка.

— В кармане сюртука, — сказала я. — Внутренний карман был зашит.

— Вера зашила. После того как я однажды потерял кошелёк.

Он улыбнулся, не поднимая головы.

— Сказала, что деньги я ещё заработаю, а эти снимки существуют в единственном экземпляре.

Я села напротив.

— Вы вернулись к ним?

Он посмотрел на меня.

И я сразу поняла, как неудачно прозвучал вопрос.

Для меня он мог вернуться уже давно. Для него это ещё не произошло.

— Пока нет, — ответил Валье.

Сначала он говорил медленно, будто подбирал слова для человека, который всё равно не сможет понять.

Потом почти перестал замечать чашки, камин, меня напротив.

— Это был тысяча девятьсот тринадцатый год. Когда я впервые оказался там.

Семнадцать лет наконец получили начало и конец.

Тысяча девятьсот тринадцатый.

Тысяча девятьсот тридцатый.

— Я пытался вернуться, — продолжал он. — Не сразу понял, что произошло. Потом долго думал, что достаточно повторить всё в точности. Лечь так же. В тот же час. Не зажигать свет.

Я вспомнила, как сама когда-то старательно устраивалась на диване, надеясь заказать нужный сон.

— Иногда мне снился этот дом. Однажды я даже увидел человека, которого знал. Но он прошёл мимо. Словно меня не было.

У меня похолодели пальцы.

— Со мной такое случилось в первый раз.

Валье поднял голову.

— Вы тоже не могли заговорить с ними?

— Могла говорить. Они меня не слышали.

Он подался вперёд.

— Значит, я не выдумал.

— Я не знаю, что это было. Но помню совершенно ясно.

Он помолчал, потом снова посмотрел на фотографии.

Веру он встретил, когда пришёл в переплётную мастерскую с книгой. Она помогала там отцу. Спросила, почему незнакомец так одет. Он ответил что-то резкое, о чём потом долго жалел.

В следующий раз принёс ей яблоки.

— Решили извиниться?

— Решил снова принести книгу. Но она и в первый раз не нуждалась в переплёте.

Я улыбнулась.

Потом родилась Лена.

Он рассказывал, как она научилась ходить, цепляясь за край его жилета. Как однажды намазала вареньем страницы, потому что хотела оставить себе самые хорошие картинки, а вырывать ей запретили. Как в десять лет отказалась от короткого имени и потребовала, чтобы отец называл её Еленой.

— Продержалась до обеда, — сказал он. — Потом сама забыла.

Он говорил о ней охотно. Слишком охотно для человека, которому давно не с кем было произнести эти подробности вслух.

Я слушала.

Лишь когда он замолчал, спросила:

— Вера знала, откуда вы?

— Да.

— С самого начала?

— Нет. И это было ошибкой.

Он провёл ладонью по лицу.

— В тридцатом году я снова оказался возле дивана. Хотел только посидеть немного. Вспомнить. Я уже не думал, что получится.

— А когда проснулись…

— Было лето. Шесть дней после моего исчезновения. Люди искали меня. Кто-то плакал от радости. Все говорили, как хорошо, что я дома.