— Мы пока не знаем, что нам понадобится.

— Знаю.

Леон убрал телефон в карман.

— Я оставлю фотографии у вас. Завтра привезу остальные документы.

Когда он ушёл, я вернулась к столу.

На старом снимке молодой мастер держал ладонь на деревянной спинке. Теперь я заметила то, на что сначала не обратила внимания: часть резьбы ещё не была закончена. На правом подлокотнике оставались карандашные линии.

Если это действительно был Леон, ему ещё предстояло доделать диван.

Я придвинула лампу и открыла свидетельство Андре Валье на первой странице.

В этот раз меня интересовал человек, который выполнил заказ.

Нужно было узнать, вернулся ли он домой.

В музей мы поехали втроём.

Сергей сам предложил вести машину. Леон сидел рядом с ним и почти всю дорогу молчал. Я устроилась сзади, положив на колени папку с копиями бумаг Валье.

Ночью я прочитала их заново.

Андре подробно описывал собственные путешествия, но о человеке, который сделал диван, сообщал совсем немного. Работа его устраивала. Дуб оказался хорошим. Мастер выполнил заказ.

На этом обычная часть истории заканчивалась.

Мне впервые стало досадно, что Валье так мало интересовался своим столяром.

Хранительница встретила нас в небольшой комнате с длинным столом. На нём уже лежали несколько архивных коробок.

Она поздоровалась с Леоном, потом внимательнее посмотрела на его лицо.

— Сходство и правда удивительное.

— Поэтому хочется разобраться.

Она придвинула к нам фотографию в защитном конверте и старую опись собрания.

Я долго рассматривала оригинал. Бумага потемнела неравномерно. На одном краю виднелся след от капли, на другом — маленький надрыв. Лицо молодого мастера было менее чётким, чем на увеличенной копии, но сходство от этого не исчезало.

Запись о поступлении фотографии в собрание была сделана задолго до рождения не только Леона, но и Клары.

Сергей наклонился к снимку.

— А это точно наш дом?

— Ваш? — переспросила хранительница.

Я назвала адрес.

Она сверилась с карточкой.

— Да. Здесь он указан под прежним названием улицы.

Сергей показал на верхний угол изображения.

— Узнаю кладку над дверью. Мы там несколько лет назад меняли отлив.

Меня поразило это спокойное замечание. На старой фотографии стоял наш выросший мальчик возле недоделанного дивана, а Сергей узнавал место, где когда-то возился с отвёрткой.

Сначала нам показывали счета. Оплата перевозки дерева. Покупка креплений. Расходы на обивку.

Имя Валье встречалось несколько раз.

Затем хранительница открыла другую папку.

— Здесь сохранилась переписка владельца мастерской. Часть касается этого заказа. Я вчера просмотрела её после вашего звонка.

Леон сразу подался вперёд.

Письмо было датировано июлем 1864 года. Автор сообщал, что работа окончена, обивка принята заказчиком, оставшиеся материалы следует забрать из дома Валье. Дальше шли распоряжения о перевозке инструментов.

Я читала медленно, привыкая к почерку.

Внизу обнаружилась приписка:

«Сам мастер Леон к расчёту не явился. Господин Валье сообщил, что тот отбыл вместе с мальчиком. Куда они направились, мне неизвестно».

Я остановилась.

Леон прочитал строчку через моё плечо.

— С каким мальчиком?

Хранительница поправила очки.

— Я тоже обратила на это внимание. Там есть ещё несколько упоминаний. Похоже, ребёнок какое-то время находился в доме.

Сергей посмотрел на дату.

— Значит, диван был закончен.

— Да. По документам заказ выполнен полностью.

Леон ничего не сказал.

Что значило «отбыл»? Кто его видел? Почему он не забрал деньги?

В письме ответов не было.

Про мальчика нашлась запись, сделанная раньше, в конце мая.

Он появился в окрестностях дома один. Не сумел толком объяснить, откуда пришёл, называл незнакомый адрес и всё время просил связаться с матерью. Валье позволил ему остаться, пока выяснят, кто его родные.

— Здесь не указано, что он приехал с мастером, — заметил Сергей.

— Нет. Судя по датам, мальчика нашли прежде.

Я почувствовала, как Леон напрягся рядом со мной.

— А когда появился мастер?

Хранительница перелистнула несколько страниц.

— В начале июня. Первое упоминание о его работе — вот здесь.

Она повернула к нам лист.

Выходило, что ребёнок оказался в доме раньше него.

Леон провёл ладонью по лицу.

— Может быть, столяр просто забрал его к родственникам.

— Может быть, — согласилась я.

Мне очень хотелось, чтобы у этой истории обнаружилось простое объяснение. Потерявшийся мальчик. Человек, который помог ему вернуться домой.

Но я уже слишком хорошо знала, как может выглядеть со стороны человек, потерявшийся во времени.

Последний лист лежал отдельно.

Небольшой, сложенный вчетверо. На нём были выведены неровные крупные буквы и несколько строчек цифр.

— Это записка самого ребёнка, — пояснила хранительница. — Её сохранили вместе с перепиской. В старом описании отмечена ошибка в дате рождения. Возможно, мальчик был слишком напуган или неправильно понял вопрос.

Я придвинулась ближе.

Имя — Тим.

Ниже — имя матери.

Потом дата рождения.

2039 год.

Я не сразу смогла отвести от неё взгляд.

Этот ребёнок был младше Леона на двадцать лет. И его записка лежала среди документов 1864 года.

Сергей первым нарушил молчание:

— Можно сделать копию?

— Конечно.

Хранительница посмотрела на нас внимательнее.

— Вы что-нибудь узнали?

Я покачала головой.

— Пока нет.

Это была правда. Мы ещё не знали, кто такой Тим и как он оказался в доме Валье.

В музейном коридоре Леон остановился возле окна.

За стеклом люди переходили площадь. Женщина несла букет, двое подростков спорили у велосипедов, маленькая девочка пыталась попасть ногой на каждую светлую плитку.

Леон долго смотрел на неё. Потом достал телефон и написал жене.

Я не заглядывала в экран.

Он дождался ответа, убрал телефон и только тогда повернулся к нам.

— Дома всё хорошо.

— Хорошо, — отозвался Сергей.

Леон кивнул, словно извинялся за то, что ему понадобилось это проверить.

Я взяла его под руку, и мы пошли к выходу.

В машине никто сразу не заговорил.

Сергей положил ключ на приборную панель. Я открыла полученные копии, а Леон снова взял записку мальчика.

— Здесь номер телефона.

Я наклонилась.

Ниже имени матери шёл длинный ряд цифр. Одну цифру ребёнок переправил, обведя новую несколько раз.

Под номером было написано:

«Пожалуйста, позвоните моей маме».

Я представила мальчика за столом в незнакомом доме. Он пишет номер, который выучил наизусть. Уверен: сейчас взрослые позвонят, объяснят, где он находится, и мама приедет.

А взрослые рассматривают цифры и не понимают, что с ними делать.

Леон отложил лист.

— Если записка настоящая…

Он не договорил.

Сергей повернулся к нему.

— Позвоним.

— Номер мог измениться. Или там вообще другой человек.

— Тогда извинимся.

Я посмотрела на дату рождения.

В нашем времени Тиму могло быть девять лет. Он мог ходить в школу, ссориться с друзьями, забывать спортивную форму. Жить где-нибудь совсем рядом.

Я не знала, относилась ли эта записка к тому, что уже произошло с ним, или к тому, что ещё могло случиться.

Леон начал набирать номер. На исправленной цифре остановился.

— Здесь восемь?

Я рассмотрела копию.

— Похоже.

Он увеличил снимок на телефоне, сверил ещё раз и нажал вызов.

Ответили не сразу.

Я смотрела на его руку. На браслет, который сделала дочь. На маленькую царапину возле большого пальца.

Леон включил громкую связь.

— Да? — произнёс женский голос.

Усталый. Настороженный.

Леон выпрямился.

— Здравствуйте. Простите за беспокойство. Я хотел спросить о Тиме.