— Для очень самостоятельной подушки, — произнёс Сергей из-за стола.

Адель прыснула. Потом села и засмеялась уже по-настоящему, закрыв лицо ладонями.

— Я проверила! Дважды! И всё равно…

— Исправила? — спросила я.

— Да. Лида сказала, что в первый день сама продала женщине восемь метров ткани вместо трёх. От волнения неправильно посмотрела в запись.

— Женщина вернулась?

— Конечно. Сказала, что собиралась сшить юбку, а не обить комнату.

Я поставила перед Аделью тарелку супа. Она сразу взяла ложку, и только тут я заметила, как сильно она проголодалась.

Рассказывала она сначала обрывками. О высокой стойке, за которой ничего не видно, когда сидишь. О ножницах, которые все берут и никто не возвращает на место. О покупательнице, принёсшей брюки и попросившей укоротить их «немного, но чтобы не стали короче».

Потом достала зелёную тетрадь.

На новой странице был нарисован небольшой прямоугольник. От него шли стрелочки с подписями.

— Это машина?

— Касса.

Сергей наклонился поближе.

— Серьёзное сооружение.

— Я пока к ней не подхожу. Только смотрю, как Лида работает. Там можно отменить покупку, но я боюсь вместо этого отменить весь магазин.

Она снова засмеялась, однако, когда мы остались вдвоём, спросила тише:

— Ты думаешь, я привыкну?

— К работе?

— К тому, что чего-то не умею. И другие это видят.

Я присела напротив.

— Сегодня хозяйка что-нибудь сказала?

— Сказала, что распарывать у меня получается аккуратно. И что завтра приходить не нужно, потому что мой следующий день в четверг.

— Значит, ждёт в четверг.

Адель провела пальцем по краю тетради.

— Да. Наверное.

Потом достала из сумки свёрток. Внутри лежала половина булочки, которую Сергей дал ей утром.

— Не успела съесть?

— Хотела оставить на обед, а потом Лида поделилась своим. Можно я сейчас?

Сергей, услышав из коридора, заглянул в кухню.

— Нет. Теперь это историческая булочка. Её надо хранить в библиотеке.

— Тогда принеси к исторической булочке масло, — сказала я.

Глава 29. Зашитый карман

К концу недели мы привыкли к новому распорядку.

В четверг Адель ушла уже спокойнее. В пятницу долго возилась со своей блузкой: после целого утра за рабочим столом обнаружилось, что манжеты всё-таки мешают. Она решила передвинуть пуговицы.

В субботу приехал Леон.

Он привёз плоскую коробку с фотографиями старой мебели и попросил помочь ему найти в гардеробной мужской сюртук.

— Какой именно? — спросила я.

— Тёмный, с маленькой потёртостью на левом рукаве. Я видел его, когда мы разбирали шкаф у окна.

— Таких там несколько.

— У этого подкладка в узкую полоску.

Я вспомнила.

Сюртук висел в глубине шкафа, в чехле, который мы сшили ещё после ремонта. За все годы я доставала его, наверное, раза три. Однажды примерила перед зеркалом и тут же сняла: плечи оказались слишком широкими, а ткань пахла старой шерстью и чем-то горьковатым.

Мы перенесли его в библиотеку и разложили на освобождённом столе.

Леон достал увеличенную копию фотографии.

Той самой, сделанной в июне тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Валье сидел возле ещё не законченного дивана, а рядом стоял Леон — с закатанными рукавами, худее, чем сейчас, и с таким сосредоточенным лицом, словно фотограф помешал ему в самый неподходящий момент.

Я до сих пор иногда смотрела на этот снимок слишком долго.

— Вот, — Леон показал на рукав Валье. — Видишь?

Над локтем тянулась светлая черта.

Я наклонилась к сюртуку. На том же месте ткань была едва заметно повреждена.

— Думаешь, это он?

— Похоже. Ещё пуговицы совпадают. Но я хотел сначала посмотреть внимательно.

Адель стояла рядом, вытирая руки полотенцем: до этого она помогала Сергею лепить что-то из теста.

— Можно?

Леон подвинулся.

Она осторожно отогнула полу сюртука, рассмотрела подкладку, потом провела пальцами вдоль внутреннего шва.

— Его переделывали.

— Когда?

— Этого я не знаю. Но вот здесь ткань выпущена. Видишь старые проколы? И подкладка надставлена.

Я посмотрела на широкие плечи, на потёртый рукав.

Валье прожил семнадцать лет вдали от своего времени. Для его домашних прошло всего несколько дней. А он вернулся постаревшим, с привычками, о которых мы почти ничего не знали.

Разумеется, за семнадцать лет ему мог понадобиться сюртук посвободнее.

От этой простой мысли человек на фотографии вдруг стал гораздо ближе.

— Здесь что-то есть, — сказала Адель.

Её пальцы остановились под левой полой.

— Карман?

— Да. Только его зашили.

Леон наклонился.

Шов был сделан другой ниткой. Редкие косые стежки стягивали вход в небольшой внутренний карман.

— Это можно открыть, не повредив подкладку? — спросил он.

Адель кивнула.

Она принесла свои маленькие ножницы и села у окна. Мы с Леоном стояли рядом, стараясь не мешать, хотя смотреть спокойно у меня не получалось.

Из кухни донёсся голос Сергея:

— Если нашли деньги, половина на муку! У нас тут человек обещал помогать и исчез.

— Иди к нам, — ответила я.

Он вошёл как раз в тот момент, когда Адель осторожно вытянула из кармана плоский свёрток.

Тонкая ткань была сложена вчетверо.

Внутри лежали три фотографии.

На первой Валье стоял рядом с женщиной в светлом платье.

Я узнала его сразу, хотя здесь он улыбался — широко, немного неловко, будто фотограф потребовал от него чего-то непривычного. Женщина держала его под руку. Волосы были убраны, но одна прядь выбилась у виска.

Позади них виднелась деревянная веранда.

На обороте аккуратным почерком было написано:

«Наше первое лето. 1914».

Я перевернула снимок обратно.

Потом ещё раз посмотрела на дату.

— Вот где он был, — тихо сказал Леон.

— По крайней мере, в этом году, — ответил Сергей.

На второй фотографии та же женщина сидела на траве. Рядом стояла маленькая девочка, упрямо отвернувшаяся от объектива. Валье держал над ними раскрытый зонт, хотя солнце, судя по резким теням, светило вовсю.

Подпись оказалась длиннее:

«Вера, Андре и Лена. Июль 1924 года. Лена сердится, потому что ей не дали держать зонт».

Я невольно улыбнулась.

Девочка стояла именно так, как стоят обиженные дети: всем телом показывая, что фотографироваться она согласилась исключительно из вежливости.

На третьем снимке была только она.

Уже школьница. Волосы заплетены в две косы, на коленях раскрытая книга. Один носок сполз ниже другого. Она смотрела прямо в объектив с серьёзностью, в которой вдруг проступило знакомое выражение Валье.

Адель медленно прочла надпись на обороте:

— «Папе. Мне здесь уже одиннадцать, а ты всё говоришь — малышка. Лето 1930 года».

Никто не произнёс ни слова.

Сергей придвинул стул и сел.

Я знала, что за те семнадцать лет у Валье была жизнь. Он говорил об этом. Но до сих пор эти годы представлялись мне дорогой, длинной остановкой где-то между уходом и возвращением.

Теперь перед нами лежала фотография его дочери.

Девочки с книгой и сползшим носком.

— Он привёз их с собой, — сказала я.

Леон кивнул.

— И зашил карман, чтобы не потерять.

— Возможно, — тихо поправила Адель. — Или это сделала Вера.

Она смотрела на редкие стежки, оставшиеся в подкладке.

Я подумала о Жанне, о её коробке, о маленьком мешочке, который она сшила для дочери. О том, как легко мы называли подобные вещи находками, пока не узнавали, чьи руки их касались.

— Он рассказывал, как вернулся? — спросил Сергей.

— Не подробно. Я тогда больше спрашивала про диван.

Мне стало неприятно от собственного ответа.

В памяти всплыл Валье: постаревшее лицо, паузы перед словами. Я была так рада увидеть его, так хотела поблагодарить за Тима и Леона, что почти не спросила о нём самом.