Леон улыбнулся.

— Пусть остаётся.

Верстак привезли в субботу.

Отец Марины приехал вместе с ним. Следил, как его проносят через прихожую, подсказывал, с какой стороны удобнее взяться.

Когда верстак поставили у окна, он попробовал тиски. Ручка легко повернулась.

— Хорошее место.

Потом отошёл.

Марина привезла Тима после обеда.

Он заглянул в комнату с порога.

Я не торопила его.

— Теперь он тут будет?

— Да.

Тим посмотрел на нижнюю полку.

— Куртку дедушка забрал?

— Забрал.

Он кивнул и отступил в коридор.

— Я внутрь пока не хочу.

— Хорошо.

Мы уже собирались уйти, когда он заметил на подоконнике приготовленные мной бумагу и карандаш.

— Это для чего?

— Хотела оставить записку. Если кто-нибудь здесь появится.

— А что написать?

Я задумалась.

В голове было много нужных слов. Про дом, про годы, про то, что нельзя пугаться. Но я помнила, как сама впервые очнулась среди чужой мебели и не могла понять даже того, видит ли меня кто-нибудь.

— Можно я? — спросил Тим.

Я вынесла бумагу и карандаш в коридор. Он устроился у низкого столика и долго писал, старательно выводя буквы.

Потом протянул мне листок:

«Если вы потерялись, выходите в коридор. Здесь вам помогут».

Ниже он добавил:

«Меня зовут Тим. Я уже вернулся».

Я положила записку на полку возле двери, там, где её сразу можно было увидеть.

Тим проверил с порога, хорошо ли она лежит.

— Сквозняком унесёт.

Я прижала листок маленьким деревянным бруском.

Он кивнул.

— Теперь пойдём.

Глава 17. Семнадцать лет

Марина написала Валье три страницы.

Благодарила, рассказывала о возвращении Тима, о том, как кот первые полчаса ходил за ним по квартире и громко мяукал. Потом перечеркнула несколько строк.

— Здесь я написала, что теперь всё хорошо. А Тим всё ещё просыпается ночью. Наверное, лучше сказать правду.

— Лучше.

Она взяла новый лист.

Леон передал короткое письмо и попросил сказать, что денег за работу не нужно. Ася добавила несколько слов от себя.

Тим принёс фотографию.

На ней он сидел рядом с мамой на ступеньках нашего крыльца. Пончик остался дома, поэтому мальчик держал на коленях новый рисунок кота.

На обороте было написано:

«Господину Валье. Я дома. Спасибо, что вы меня нашли».

— Отдашь? — спросил он.

— Попробую.

Он уже понимал, почему я не могу обещать точнее.

В первый раз я просто уснула.

Проснулась от того, что Сергей осторожно поправлял на мне одеяло. За окном шёл дождь, в коридоре пахло ужином.

— Ничего? — спросил он.

Я покачала головой.

Письма лежали у меня под ладонью.

Во второй раз я проснулась от скрипа двери.

Свет падал слева. На окне стоял кувшин с водой, которого у нас никогда не было. Кожа под щекой пахла иначе — сильнее, свежее.

Я приподнялась.

В дверях стоял мужчина.

Сначала я решила, что ошиблась. Попала в другой год, к другому хозяину.

Но он повернул голову, и я узнала профиль с фотографии.

Только волосы у висков были седыми.

— Простите, — сказала я, садясь.

Он не отступил и не позвал на помощь. Смотрел так внимательно, что мне стало неловко.

— Вы от Леона?

— Да.

Пальцы его сильнее сжали дверную ручку.

— Мальчик?

— Тим с мамой. Леон тоже дома.

Он закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, затем открыл дверь шире.

— Слава богу. Я надеялся… Но ведь знать наверняка невозможно.

Я встала.

— Вы господин Валье?

— Андре Валье.

— Меня зовут Екатерина.

— Леон рассказывал о вас.

Он указал на стул возле окна.

— Прошу. Я велю принести…

— Не нужно. Я привезла письма.

Я достала сложенные листки и фотографию.

Валье взял снимок первым. Поднёс ближе к окну.

На фотографии Тим смеялся. Марина смотрела на него, придерживая за плечо. Ступеньки, летнее платье, детская ладонь на нарисованном коте.

Валье коснулся края снимка.

— Он всё время спрашивал, узнает ли мать, где его искать.

— Узнала.

— Да. Вижу.

Он сел.

Я ждала, пока он прочитает письма.

За окном звякнуло ведро. Кто-то прошёл по двору, негромко напевая.

Валье начал письмо Марины заново.

— Простите, — сказал он, заметив, что я жду. — Здесь некоторые слова… Но смысл я понимаю.

— Она очень хотела поблагодарить вас лично.

— Я сделал немного.

— Вы забрали к себе чужого ребёнка.

Он посмотрел на фотографию.

— Я увидел мальчика, который несколько раз прошёл мимо ворот. Уже темнело. Спросил, кого он ждёт. Он сказал: маму.

Валье сложил письмо.

— Я решил, что они разминулись. Велел оставить ворота открытыми. Думал, вот-вот придёт женщина, начнёт ругать его, потом благодарить нас за беспокойство.

Он замолчал.

— Мне и в голову не пришло, что она ещё не родилась.

Я посмотрела на его руки.

На музейной фотографии они лежали на коленях молодого мужчины. Сейчас пальцы казались суше, суставы выступали сильнее.

Валье заметил мой взгляд.

— Леон описал меня иначе?

— Я видела ваш снимок.

Он кивнул.

— С тех пор многое произошло.

Я вспомнила листы, которые когда-то принёс Мартин. Копию старого свидетельства. Возвращение через шесть дней.

— Семнадцать лет, — тихо сказала я.

Валье медленно поднял голову.

— Откуда вы знаете?

Я объяснила, что его записи сохранились.

Он долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на лежащие на столе письма.

— Значит, я всё-таки напишу.

На письменном столе за его спиной лежали чистые листы. Рядом стояла открытая чернильница.

— Как давно вы вернулись? — спросила я.

— Три дня назад.

Он произнёс это устало, почти с раздражением. Наверное, за эти три дня ему много раз пришлось повторить те же слова.

— Дома говорят, меня не было шесть дней. Я помню, как уходил. Помню лица. Теперь вижу их снова — и всё в них привычно. Только я…

Он провёл ладонью по щеке.

Я не стала его торопить.

— Вы пытались вернуться раньше?

— Да.

— Не получалось?

— Иногда я видел другой год. Иногда оставался там же. Первое время был уверен, что достаточно повторить всё, как в первый раз.

Он усмехнулся.

— Мне очень хотелось найти хоть какую-нибудь закономерность.

За стеной пробили часы.

Валье повернулся на звук.

— Я привык к другим часам. Всё ещё прислушиваюсь, хотя знаю, что здесь их нет.

Он немного рассказал о жизни там. О комнате, которую снимал. О работе. О людях, постепенно переставших расспрашивать, откуда он приехал.

За семнадцать лет у него появились привычки, знакомые, вещи, которые он считал своими.

— Я хотел домой, — сказал он. — Но там тоже приходилось жить. Покупать хлеб. Чинить обувь. Разговаривать с соседями. Нельзя семнадцать лет только ждать.

Я вспомнила Луизу. Её дочь, внука. Всё, что выросло из однажды принятого решения остаться.

— Понимаю.

Валье посмотрел на меня внимательнее.

— Наверное, понимаете.

Он спросил, как мы забрали Тима.

Я рассказала про ожидание, про стук на рассвете, про то, как мальчик бросился к матери.

Валье слушал, не перебивая.

— Значит, вы были рядом?

— Да.

— А у меня они спали. Я сидел на стуле, потом задремал. Когда открыл глаза, мальчика уже не было. Леон ещё оставался.

Он посмотрел на диван.

— Я решил его разбудить. Даже подошёл. Но он просил не будить без необходимости. Боялся, что это помешает возвращению. Я подождал ещё немного — и остался один.

Теперь я знала, что произошло по другую сторону той минуты, когда Ася сидела перед пустым диваном.

— Они оба добрались, — сказала я. — Вы дождались.

Валье опустил глаза.

— Хорошо, что вы приехали.