Старший Анри достал из кармана конверт. Младший взял, посмотрел на своё имя и убрал письмо, не открывая.

Некоторое время они стояли молча.

Потом младший что-то спросил.

Старший покачал головой, ответил. Они пошли вдоль дорожки.

Жанна подошла ко мне.

— Я боялась, что они не смогут даже смотреть друг на друга.

— Смогли.

Она прислонилась плечом к косяку.

— А дальше?

Я посмотрела на двух мужчин в саду.

— Не знаю.

Жанна кивнула.

Кажется, ей и не требовался другой ответ.

Когда они вернулись, младший Анри сам придвинул стул для старшего.

Тот сел рядом с дочерью.

— Я всё-таки поеду домой, — сказал он.

Адель замерла.

— В тысяча девятьсот седьмой?

— Да. Надо разобраться с делами. Люди ждут.

Он посмотрел на неё.

— Но я хочу приезжать.

— Приезжай.

— И ты приезжай ко мне.

Адель обняла его за плечи.

Младший Анри немного помолчал, потом добавил:

— К нам тоже. Мы договорились.

Жанна посмотрела на него.

Он взял её за руку.

Старший Анри заметил это. На мгновение опустил глаза, затем повернулся к Адели и спросил, в какие дни она теперь работает.

Я видела, что ему всё ещё больно.

Но он слушал ответ дочери, переспрашивал, запоминал.

Перед уходом Жанна попросила нас сфотографировать их всех.

Без долгих приготовлений. Просто раскрыла альбом, который Адель принесла показать ей.

— Здесь есть свободная страница.

Адель посмотрела на раскрытый разворот.

И улыбнулась.

Сергей взял телефон.

Мы поставили их возле окна.

Жанну — посередине. Адель сначала встала рядом с ней, потом оглянулась на отцов.

— Подойдите ближе. Вы оба.

Они послушались.

Сергей поднял телефон.

— Только не надо так серьёзно.

— Мы нормально стоим, — одновременно ответили оба Анри.

Адель рассмеялась.

В этот момент Сергей и сделал снимок.

Вечером, когда Жанна и младший Анри уже вернулись к Элеоноре, Адель сидела за своим столом.

Отец стоял рядом и смотрел на фотографию на экране.

— Нужно будет напечатать, — сказала она.

— Можно мне тоже?

— Конечно.

Он ещё немного постоял, затем поцеловал дочь в макушку и пошёл вниз.

Я осталась у двери.

Адель раскрыла альбом на той странице, куда почти неделю не знала, что положить.

Теперь она сняла с неё чистый лист.

Аккуратно сложила его и убрала в ящик.

Эпилог

Фотографию мы напечатали в трёх экземплярах.

Один Адель вклеила в альбом. Второй отложила для матери. Третий положила перед отцом, который уже собирал вещи к возвращению в тысяча девятьсот седьмой год.

Анри долго рассматривал снимок.

— Здесь я почти улыбаюсь.

— Улыбаешься, папа.

Он осторожно провёл пальцем по белому краю, потом вложил фотографию между двумя листами плотной бумаги.

— Так не помнётся?

Адель принесла конверт.

Перед уходом он ещё раз поднялся в её комнату. Проверил, ничего ли не забыл, хотя приехал с одним небольшим свёртком. Дочь стояла возле стола и терпеливо ждала.

— После ярмарки напишу, — сказал он.

— Расскажешь про синюю шерсть.

— Если продам.

— Продашь.

Анри посмотрел на неё и улыбнулся.

Потом обнял.

Я оставила их вдвоём и спустилась на кухню. Сергей ставил чайник.

— Скоро?

— Ещё немного.

Он кивнул и достал третью чашку.

Когда Анри уехал, Адель несколько минут посидела возле дивана.

Потом подошла к окну. В саду ветер качал голые ветки.

— Хорошо, что у него теперь есть фотография, — сказала она.

Я стояла в дверях.

— Да.

— И у меня.

Она повернулась ко мне.

— Пойдём? Сергей, наверное, уже всё приготовил.

На кухне она сама расставила чашки. Три — для нас.

Я смотрела, как она наливает чай, и впервые за этот день не считала, сколько человек осталось в доме.

К концу весны мы снова стали обедать в саду.

Сергей вынес стол, потом вернулся за подкладкой под короткую ножку. Леон предложил наконец её починить.

— В прошлом году тоже предлагал, — напомнил Сергей.

— В прошлом году у меня был большой заказ.

Мы посмотрели друг на друга.

Леон первым рассмеялся.

Ася принесла тарелки. Их дочь бежала следом, прижимая к груди пачку салфеток. У калитки показались Марина и Тим.

Мальчик за зиму вырос. Я заметила это, когда он подошёл поздороваться: теперь мне почти не пришлось наклоняться, чтобы поцеловать его в макушку.

Он принёс рисунок.

На этот раз на бумаге был наш дом. Окна получились разной величины, зато сирень у ворот занимала едва ли не половину листа.

— Здесь вы, — сказал Тим, показывая на две маленькие фигуры у крыльца.

— А это?

— Гости.

— Сколько же их у нас.

Он посмотрел на рисунок.

— Я ещё не всех нарисовал.

После обеда Леон зашёл в маленькую комнату.

Я нашла его возле дивана. Он нажимал ладонью на подлокотник, прислушиваясь к едва слышному скрипу.

— Нужно чинить?

— Пока нет. Просто проверяю.

Он сел на корточки, заглянул под раму и улыбнулся.

— Помню, как меня позвали фотографироваться. Я как раз собирался доделать одну деталь. Очень сердился, что приходится всё бросать.

Я посмотрела на копию старого снимка, висевшую возле двери.

Молодой мастер стоял за ещё не обитым каркасом. Рядом сидел Андре Валье.

— А мы столько раз рассматривали эту фотографию, — сказала я.

— Я тоже. Потом.

Леон поднялся и отряхнул колени.

— Хотелось просто сделать надёжную вещь.

— А получилась вещь, на которой всё время кто-нибудь уезжает.

Он провёл ладонью по потемневшей коже.

— Хорошо, если возвращается.

Из сада позвала его дочь. Леон отозвался и вышел.

Я ещё немного постояла возле фотографии.

Теперь, глядя на неё, я вспоминала не только тот день, когда мы узнали лицо мастера. Я знала, кто оставался за кадром. Мальчик, которому хотелось домой. Человек, ещё не подозревавший о семнадцати годах своей будущей жизни. Работа, которую нужно было закончить.

Вечером я разбирала бумаги в библиотеке.

Письма Жанны лежали в отдельной папке. Рядом — копии записей Андре, чертёж Лены, исправленные рисунки Леона. В маленькой коробке хранились фотографии, на обороте которых мы наконец подписали имена и даты.

Я достала первую тетрадь.

На начальных страницах почерк был неровным. Я писала торопливо, боялась забыть подробности сна. Зачёркивала слова, возвращалась к ним, оставляла вопросы на полях.

Мне тогда казалось, что однажды мы доберёмся до последней страницы и всё поймём.

С тех пор появились новые тетради.

Мы научились ждать. Узнавать человека, даже если он приходил старше, чем мы его помнили. Оставлять возле кровати воду. Спрашивать, кого позвать. Не обещать скорого возвращения, когда сами не знали, сколько продлится дорога.

Но объяснить, почему старый дуб иногда связывал разные годы, так и не смогли.

Я взяла чистый лист.

Долго смотрела на него, потом написала:

«Если в доме появится незнакомый человек, сначала спросите, кого он ищет».

Подумала и добавила:

«И какой у него сейчас год».

Этот лист я положила первым.

Перед сном я прошла по коридору.

В комнате с верстаком было прохладно. На полке возле двери лежала записка Тима, прижатая деревянным бруском. Я поправила загнувшийся уголок.

За соседней дверью темнел диван.

На его коже виднелись трещинки, на дубе — царапины, оставленные людьми, которых мы никогда не узнаем. Некоторые следы были совсем новыми. Другие появились задолго до нашего рождения.

В гардеробной я проверила потайную дверь. Она открылась легко.

За ней был обычный коридор нашего дома.

Когда-нибудь здесь будут стоять другие шкафы. Кто-то выберет новые обои, переставит стол, повесит свои фотографии. Может быть, наши снимки уберут в альбом и будут доставать только изредка, пытаясь вспомнить, кто изображён рядом с окном.