В конце спрашивала, закончила ли Адель блузку.

Мать так и не увидела её готовой.

— Нужно сфотографироваться, — сказала Адель.

— Помогу, — ответила я.

Она положила письмо на стол и взялась за следующее.

От младшей.

Читала она долго.

Не потому, что письмо было большим. Просто всё время возвращалась к началу.

Я не мешала.

Николя разговаривал с Сергеем. Рассказывал о дороге, о погоде, о каких-то хлопотах Элеоноры. Наконец ушёл в маленькую комнату, услышав зов из своего времени.

Только после этого Адель подошла ко мне.

— Она хочет уехать учиться.

— Куда?

— К портнихе, у которой когда-то заказывала платья одна из маминых знакомых. В другом городе. Сначала на несколько месяцев.

Она протянула лист.

Младшая Адель писала взволнованно, перескакивая с одного на другое. У портнихи было много работы, и ей требовалась помощница. Жанна уже написала знакомой. Анри попросил сначала выяснить, где дочь будет жить и сколько всё обойдётся.

Последняя часть письма была приписана другими чернилами:

«Мама сказала, что поедет со мной в первый раз, если будет достаточно сил. А папа велел научиться считать расходы прежде, чем я стану самостоятельной. Вчера я ошиблась в сложении, и теперь он ужасно доволен собой».

Я улыбнулась.

Адель — нет.

— Ты не рада?

— Рада.

Она села рядом.

— Только я этого не помню.

Я посмотрела на неё.

— Совсем?

— Совсем. В ту весну я почти не выходила из дома без дела. Папа работал внизу, я наверху разбирала мамины вещи. Потом спускалась ему помогать.

Она указала на письмо.

— А она собирается учиться. С мамой. Они обсуждают дорогу, комнату, деньги.

Я не услышала в её голосе зависти. Скорее удивление: девушка помнила ту же лавку, ту же комнату, а собиралась прожить эту весну совсем иначе.

— Может быть, новое воспоминание ещё появится, — сказала я.

— Может быть.

Адель сложила лист, но через минуту снова развернула.

На следующий день она попросила съездить в архив.

Я не сразу согласилась.

— Что именно ты хочешь найти?

— Ту запись. Посмотреть, осталась ли она там.

— У нас есть копия.

— Копия была сделана раньше.

Она говорила спокойно. Я поняла, что решение уже обдумано.

Мы попросили проверить только известную нам запись за 1896 год. Новые даты смерти Адель искать не хотела.

— Мама сейчас живёт, — сказала она. — Мне пока достаточно знать это.

В архиве нас узнали.

Сотрудница уточнила фамилию, подняла прежний запрос и пообещала подготовить нужное дело.

Когда через несколько дней мы вернулись, на столе уже лежала раскрытая книга.

Я узнала страницу.

То же имя. Тот же адрес. Возраст — сорок лет.

Восемнадцатое ноября 1896 года.

Я несколько раз сверила сведения. Сотрудница помогла проверить соседние записи, чтобы исключить ошибку с годом.

Ошибки не было.

Адель стояла рядом и смотрела на страницу.

— Можно получить ещё одну копию? — спросила она.

На улице шёл мокрый снег.

Мы дошли до машины и некоторое время сидели, не включая двигатель.

— Я не понимаю, — сказала Адель.

— Я тоже.

— Мама вернулась. Мы были там. Я помню это дважды. А здесь всё осталось, как было.

Я посмотрела на папку у неё на коленях.

Раньше мне казалось, что однажды мы найдём правильное объяснение. Оно свяжет диван, верстак, письма, исчезновения. Разложит события по порядку.

Теперь перед нами лежала запись о смерти женщины, которая после указанной даты лечилась в больнице, спорила с дочерью из-за рукава и вернулась к мужу.

— Это не отменяет того, что мы видели, — сказала я.

Адель кивнула.

— Я знаю. Поэтому и не понимаю.

Вечером мы разложили всё на столе.

Старую копию.

Новую.

Письмо Жанны, датированное мартом 1897 года.

Письмо её младшей дочери.

Сергей прочёл обе копии и отложил.

— Мы ожидали, что запись изменится?

— Наверное, — ответила я.

— А почему?

Я хотела сказать: потому что изменились события.

Но именно этого мы и не понимали.

Изменились ли они здесь? Там? Для всех? Только для тех, кого мы встретили?

Адель провела пальцем по сгибу материнского письма.

— Если её жизнь теперь идёт иначе, почему я помню отдельные дни? Почему не помню всё?

Никто не ответил.

Мы не стали придумывать правило только ради того, чтобы стало спокойнее.

Я взяла тетрадь и записала то, что могли подтвердить.

Жанна вернулась домой шестого декабря.

Адель помнит возвращение с двух сторон.

Запись в архиве по-прежнему сообщает о смерти восемнадцатого ноября.

Пришло письмо от Жанны, написанное следующей весной.

Я остановилась.

Впервые мои записи не складывались даже в приблизительную последовательность одной жизни.

Адель забрала письма наверх.

Я осталась в библиотеке, листая старую тетрадь.

Нашла первую схему дома. Шесть комнат, девять скрытых. Рядом — мои торопливые заметки о сне, украшениях и женщине у камина.

Тогда мне казалось, что главное — узнать, кто замуровал комнаты.

Я услышала шаги Сергея.

Он поставил передо мной чашку.

— Уже поздно.

— Я только посмотрю одну запись.

Он взглянул на раскрытые передо мной три тетради.

Я закрыла их сама.

Утром Адель попросила помочь с фотографией.

Надела готовую блузку, встала возле окна. Сначала держалась слишком прямо, потом засмеялась, потому что Сергей из коридора спросил, нужно ли ему тоже переодеться.

Снимок получился хорошим.

Мы распечатали две фотографии: одну для Жанны, другую для младшей Адели.

Днём я застала её за письмом.

Она отложила ручку.

— Можно я прочитаю тебе начало?

— Конечно.

Адель подняла лист.

— «Я рада, что ты хочешь учиться. Я не знаю этой портнихи и не могу подсказать, будет ли тебе у неё хорошо. Но мне интересно, что ты выберешь».

Она посмотрела на меня.

— Раньше я всё время хотела её предупредить. Про каждую ошибку. Про людей. Про то, чего стоит бояться.

— А теперь?

Адель немного подумала.

— Теперь боюсь помешать ей рассказами о моей жизни.

Она перевернула лежавшее рядом письмо, перечитала несколько строк и снова взяла ручку.

Я вышла, чтобы не мешать.

Через некоторое время она спустилась с двумя готовыми конвертами.

— Отправим, когда будет возможность?

— Отправим.

На конверте для младшей Адели чернила ещё не совсем высохли.

Последнюю строчку я успела увидеть, прежде чем она сложила письмо:

«Расскажи мне, как пройдёт твой первый день. Этого я ещё не знаю».

Письма пролежали на столике возле дивана четыре дня.

На пятый приехал Николя.

Я услышала, как он позвал из коридора, и вышла навстречу. Он снимал перчатки, оглядываясь на закрытую дверь библиотеки.

— Добрый день. Надеюсь, я не помешал?

— Конечно нет. Проходите.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, возле виска я заметила несколько седых волос, которых прежде будто не было.

Впрочем, я давно перестала угадывать возраст наших гостей.

Николя достал из внутреннего кармана конверт.

— Анри просил передать дочери. Она дома?

— Наверху. Сейчас позову.

Я уже повернулась к лестнице, когда он добавил:

— Он волнуется, получила ли она выкройки. Я уверяю, что отдал лично, но ему хочется услышать от неё самой.

Я остановилась.

Выкройки мы получили давно. До того, как нашли больную Жанну, до больницы, до её возвращения.

— Николя, какое у вас сейчас число?

Он назвал день.

Апрель 1907 года.

— А когда вы были здесь в последний раз?

— Несколько дней назад.

Я посмотрела на конверт у него в руке.

Адель спустилась, увидела гостя и улыбнулась.

— У меня как раз письма готовы.

Николя протянул ей конверт.