Он пожал плечами.

— Я вырос в стае. Быстро учишься читать других.

Я не ответил. За отмелью уже громоздился следующий сет — еще больше, еще серее, — и статика перестала быть фоновой, превратившись в оглушительную какофонию.

— Чейз, дружище. — Ну конечно, Дерек. Я поморщился. — Вот ты где! Диего, приятель. Освободишь нам столик?

Диего встал, перехватив мой взгляд.

— Я буду за барной стойкой. — Он исчез еще до того, как Дерек закончил свой жест.

— Чейз, ты помнишь Марину Торрес, — произнес сияющий Дерек.

— Такое забудешь.

Я не стал вставать или пожимать ей руку, всё так же не сводя глаз с океана — и с ее дочери.

— Чейз. — Марина села без приглашения, устроилась поудобнее и улыбнулась мне так, словно мы были старыми заговорщиками. — Я как раз говорила Дереку, как это чудесно — принимать вас обоих в городе этим летом.

— И именно это вы ему говорили?

— Марина оказала неоценимую помощь, — гнул свою линию Дерек. — Она это предсказала. В четверг она сказала мне: ждите больших волн к выходным, идеально для трансляции. И вот они. — Он развел руками в сторону океана, едва не опрокинув бокал.

— Океан говорит с теми, кто умеет с ним разговаривать. Не так ли, Чейз? — Она подмигнула мне, словно у нас была какая-то общая шутка.

— Именно.

— Что скажешь о волнах? — Если бы я слушал внимательнее, то, возможно, уловил бы растущее раздражение в ее голосе. — Скажешь мне спасибо в субботу, когда камеры будут тебя обожать.

Но я не слушал, потому что там, за отмелью, что-то было не так.

Вода изменилась.

Мои акульи чувства — те самые, что дремали на суше, но никогда не отключались до конца, — разом активировались. Электромагнитное поле в океане сместилось, а температура упала на два градуса секунд за пять. Течение, которое всё утро мягко тянуло на юг, пошло вспять.

Что-то оттягивало воду назад.

Мой стул с грохотом рухнул на пол, и я сорвался с места еще до того, как успел подумать, мчась по песку к прибою.

Океан просел под Селеной, а я был слишком далеко. Блядь, я должен был быть там. Нужно было просто согласиться.

— Селена, греби к берегу! — заорал я.

Она находилась в тридцати ярдах от берега, сидела на доске лицом к горизонту. Она еще ничего не почувствовала. У нее не было таких инстинктов, как у меня.

— Селена!

Она повернулась ко мне, и я увидел тот момент, когда она наконец это почувствовала. Вода под доской уходит вниз, а линия горизонта ползет вверх.

Когда линия горизонта ползет вверх, это означает только одно. Океан отступает, чтобы обрушиться вперед.

Сет шел с востока, что было неправильно, а это значило, что одна конкретная морская ведьма призывает воду с той стороны, откуда та не хочет приходить.

Первая волна в сете была восьми футов. Она надвигалась быстро и отвесно, ее склон был слишком вертикальным, а гребень уже начал закручиваться еще до того, как волна полностью поднялась. Я серфил на таких волнах. Я серфил и на волнах побольше. Я построил свою карьеру на таких волнах.

А Селена — нет.

Я смотрел, как она пытается развернуть доску. Она была хороша — инстинкты ее не подвели; она направила доску к плечу волны, где та была слабее всего, — но океан оказался слишком мощным. Ей удалось встать.

На секунду всё было идеально. Она стояла на доске, скользя высоко по склону, абсолютно сосредоточенная, и мое сердце чуть не остановилось от этой красоты.

А потом волна сделала то, что обычно делают большие волны.

Она схлопнулась — стремительно, весь склон обрушился разом, а Селена оказалась в невыгодной позиции, и я ничем не мог помочь.

Она ушла под воду.

Следующие несколько секунд растянулись в вечность, а мои ноги всё продолжали бежать.

Волна обрушилась прямо на нее — уродливый, бурлящий брейк волны, которую силой загнали в форму, которую она не хотела принимать: сплошная пена и никакой структуры. Она держала ее на глубине, потому что не было канала, который вытолкнул бы ее наружу. Ее доска вылетела из пены — без лиша.

Вторая волна уже поднималась за первой.

Я добежал до берега.

Только не снова.

Картина, которую я пытался засунуть куда подальше вот уже три года, всплыла в памяти. Маркус уходит под воду в точно таком же океане — океане, которому было абсолютно плевать, кто в нем или на нем. На волне, которую я позвал, а он пошел за мной, потому что Маркус всегда так делал: следовал за мной во всякие авантюры, доверял моему чутью, верил, что я знаю, что делаю. Потому что Эль Тибурон был лучшим, и неважно, кто из-за этого пострадал.

Я нырнул.

Найти ее. Только бы найти ее.

Чего обычные люди не понимают в оборотнях, так это того, что между твоим человеческим «я» и животным «я» почти нет границы. Не бывает момента, когда твой человеческий мозг говорит: «Пожалуй, сейчас я стану акулой». Твое тело берет управление на себя — тело, которое сидело внутри этого ограниченного человеческого костюма, мирясь со слабым зрением, медленными рефлексами и жалким одним-единственным рядом зубов, и оно не спрашивает разрешения. Я отталкивал от себя эту часть с тех самых пор, как моя семья решила, что она важнее здоровья сестры, что традиции перевешивают необходимость оказать ей помощь. Я был Эль Тибуроном, но я закрыл в себе эту сущность, чтобы улыбаться, держать логотипы и быть тем, кто нужен моим спонсорам.

А теперь я был нужен ей. Я оказался в воде и превратился в четырнадцатифутовую тигровую акулу еще до того, как поверхность сомкнулась надо мной.

Всё стало кристально ясным — электромагнитное поле океана обрело резкость. Я чувствовал каждое течение, каждое возмущение в толще воды. И магию я тоже чувствовал: притяжение Марины, древнюю магию под ней, а теперь еще и ужасную статику, пронизывающую всё это.

Но сквозь всё это я не мог почувствовать Селену.

В воде была кровь.

Большего мне было не нужно; мой хвост яростно заработал. Она кувыркалась в десяти футах подо мной. Первая волна закрутила ее в своем водовороте, а сверху давило давление второй. Она не паниковала — теперь я слышал биение ее сердца: быстрое, но ровное, сердцебиение человека, знающего, что нужно задержать дыхание и ждать, — но она была дезориентирована. Безвольна.

Тигровые акулы не отличаются нежностью. Мы не дельфины. Мы не подталкиваем людей ласково к поверхности своими очаровательными носами-бутылками. Мы — тысяча фунтов хрящей, мышц и зубов.

Я оказался под ней за две секунды. Я вынырнул снизу и прижался плоской верхней частью головы к ее животу — осторожно, господи, так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал, — и вытолкнул ее наверх. Она инстинктивно вцепилась в мой спинной плавник. Ее сердце колотилось в груди, и я почувствовал, как в одно жуткое мгновение она осознает, за что держится.

Но она не отпустила.

Мне нужно было вытащить ее на поверхность, но я не мог допустить, чтобы нас снова закрутило волнами. Я свернул в сторону от берега и проплыл за линию брейков. Мы вместе прорвали поверхность, и она судорожно вдохнула, выплевывая соленую воду. Ее рука всё еще держалась за мой плавник. Я чувствовал, как ее магия сходит с ума, искрясь о мою кожу горячими крошечными разрядами, которые были бы болезненными, будь я человеком.

Я медленно поплыл с ней к мелководью; это было непросто, учитывая, что ее нужно было держать над водой. Каждая часть моего акульего мозга твердила мне: укуси ее, держи крепко, не дай ей снова уйти.

Я подавил это.

Когда мое брюхо коснулось песка, я частично обернулся. Это было уродливо и незавершённо, потому что мне нужны были руки, потому что мне нужно было ее держать, потому что акула не может спросить у женщины, всё ли с ней в порядке.

Я выволок себя на берег рядом с ней, лег на мокрый песок и проверил ее дыхание. Поверхностное, но есть. Мои чувства сфокусировались на порезе от рифа на ее голени: он кровоточил, но не сильно.