Он рассмеялся.

— Послушай меня. Деньги помогли. Не буду кривить душой — они помогли. И не только мне. Мэй сейчас здесь благодаря тебе.

— Привет. — Мэй помахала своим буррито.

— Думаешь, я смотрю на тебя и чувствую благодарность? Я смотрю на парня, который когда-то серфил так, будто океан был его домом, а теперь улыбается так, будто ему больно, — и я выключаю звук. — Он вздохнул и провел рукой по лицу. — Так что, что бы ты там ни собирался сделать, мое благословение у тебя есть. Оно всегда у тебя было. И если тебе нужно было услышать это вслух, мне жаль, что тебе потребовалось три года, чтобы позвонить, потому что я сказал бы это еще три года назад. Ты никогда не должен был тащить всё это на себе ради нас. Сбрось этот груз.

— Подписываюсь под каждым словом, — эхом отозвалась Мэй.

— Мэй, твое лечение. Не думаю… не думаю, что я достаточно силен, чтобы выбрать это вместо тебя.

Выражение ее лица смягчилось.

— Настоящая семья никогда бы и не попросила тебя об этом. Слушай, я чувствовала себя виноватой после нашего прошлого разговора, ясно? Из-за того, что дразнила тебя насчет денег. Поэтому мы с Маркусом изучили кое-какие варианты. Оказывается, сейчас появляется куча благотворительных фондов, связанных со всеми этими новыми оборотническими болезнями. И спонсируют их хорошие люди, Чейз. Люди, которые хотят поступать правильно. Так что и тебе пора сделать то же самое.

Я не мог вымолвить ни слова.

Мэй заполнила тишину, как это умеют только младшие сестренки.

— Бьюсь об заклад, дело в девушке. Ты наконец-то нашел хорошую девушку, Чейз?

— Ну конечно, он нашел девушку. — Маркус ухмыльнулся. — Это единственная причина, по которой любой парень берется за ум.

— Говоришь по собственному опыту? — Она подмигнула ему, и крошечная часть моего мозга отложила это в долгий ящик, чтобы расстроиться по этому поводу попозже.

Сейчас у меня не было особого морального права читать кому-то нотации.

— И еще: если ты собираешься спалить свою карьеру дотла в прямом эфире в эту субботу — честно предупреждаю, я вырежу этот кусок и закреплю у себя в профиле, — добавила она.

— Откуда ты знаешь, что это…

— Акульи инстинкты.

Губы Маркуса дрогнули.

— Звони почаще, придурок. Нам о многом нужно поговорить.

— Пока, Чейз! И пришли мне ее фотку! — Мэй широко улыбнулась, и экран погас.

Я сполз по стене закусочной; голова шла кругом.

Я никогда не представлял себе это так.

Отпущение грехов.

От этого должно было стать легче. Это должно было ощущаться как разрешение сжечь свою карьеру ради девушки, пляжа и дома.

Но шум не утихал. Я слишком долго был Эль Тибуроном, а у Эль Тибурона были свои привилегии. У него были чемпионские титулы и слава; его вытаскивали на сцену диджеить, у него был директ, заваленный сообщениями от девчонок; он путешествовал по миру, улыбался и всегда получал то, что хотел.

Вот только он никогда не знал, чего хотел на самом деле. Он вообще никогда ничего по-настоящему не хотел, потому что хотеть означало остановиться и позволить боли настигнуть его. Но тут сквозь всё это прорвалась ведьма со вкусом магии на губах.

Она посмотрела на меня, увидела все мои острые зубы и шероховатости, и улыбнулась. Она приняла ту часть меня, от которой я бежал дольше всего. Пришло время перестать бежать.

Я подошел к прибою и обратился: мир вокруг расцвел чувствами, которым нет человеческих аналогов. Я поплыл прямо вперед: за линию брейков, за отмель, в глубокую темноту, которая была моей медитацией и моим покоем с самого детства. Она была моим домом, как бы я ни пытался от него сбежать.

Наконец я замедлился и позволил себе это почувствовать, позволил океану заговорить со мной — как тогда, до того, как я попытался загнать акулу внутрь себя и запереть на замок.

Статика была повсюду.

Не только пятном возле стоков лагеря — она пронизывала всё, подобно тому, как магия вплеталась в саму суть этой бухты. Вот только это было нечто обратное — это была неправильность, отравлявшая воду.

Океан говорил мне об этом, но я игнорировал это, точно так же, как игнорировал многое за последние несколько лет.

Но ее я не мог проигнорировать.

Она докричалась до меня сквозь мили океана и ни разу не попросила меня быть тем, кого видел во мне весь мир. Она хотела Чейза Переса, со всей его акульей сущностью, и позвала меня домой.

В свой.

В мой.

Одна и та же вода, пропитанная древней магией — магией, достаточно старой, чтобы, возможно, даже превратить корпоративную марионетку из студенческого братства в того, кто сражается за правое дело.

Я завис на глубине, позволяя этой неправильности царапать меня до тех пор, пока не осознал, что больше никогда не смогу ее игнорировать. Затем я развернулся к берегу.

Впервые на моей памяти шум исчез.

Я не убежал от него.

Он исчез.

Теперь я знал, что есть разница между тишиной, потому что ты движешься слишком быстро, чтобы слышать, и тишиной, потому что ты наконец-то знаешь, что делать.

Пришло время снова стать Чейзом Пересом.

А он был очень хорош в разрушении.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

СЕЛЕНА

В тот же вечер лаборатория прислала мне отчет. Всё подтвердилось. Уровень микропластика в воде превышал все мыслимые нормы. Маленькие красные графики это доказывали.

Я переслала отчет Чейзу без всяких комментариев, потому что мне больше нечего было сказать из того, что я еще не сказала.

Теперь всё зависело от него.

Но… я бы не была собой, если бы у меня не было запасного плана.

Я написала репортеру, который освещал мой турнир, и отправила отчет в комиссию по охране побережья. Но всё это казалось слишком незначительным.

Он не ответил. Поэтому я перестала проверять телефон и занялась тем, что умела лучше всего. Сосредоточилась на текущей задаче — проведении своего турнира.

И, черт возьми, это был лучший турнир из всех.

Лист регистрации буквально взорвался после того, как видео, где мы с Эллиотом играем против Чейза и Таннера, стало вирусным. Это прославило нас на всю округу, а затем подтянулась и половина серф-тура; за одни выходные мы собрали для службы спасения Эллиота больше денег, чем за последние три года вместе взятые. Мне показалось, что я видела, как он плачет, глядя на цифры, и, если честно, я тоже прослезилась.

На рассвете в субботу я дважды — ладно, трижды — проверила натяжение сетки. Что бы там ни рушилось вокруг, это построила я, и это было круто, и уж точно не было чем-то «маленьким».

Я посмотрела вверх по пляжу, на лагерь «РипТайд». Неправильность в песке гудела под моими босыми ногами, напоминая о том, что «круто» — не значит «закончено». Впереди меня ждала битва, что бы ни случилось сегодня.

Трансляция соревнований по серфингу начиналась в десять.

На набережной установили гигантский светодиодный экран, на котором шел прямой эфир. Сейчас там крутили пре-шоу: кадры волн с дрона перекрывались растворяющимся в брызгах логотипом «РипТайд», и всё это сопровождалось звуками гудков и раздражающе частым миганием света.

Я смотрела на экран от своей сетки, потому что просто не могла не смотреть.

Из колонок заиграл какой-то рок в стиле «разведенных батянь», и логотип «РипТайд» сменился логотипом WSL. Затем экран переключился на Таннера.

Он улыбался, мокрые длинные волосы лезли ему в глаза; он размахивал руками, рассказывая о волнах.

— Лучшие трубы, чувак! Воу-хо! Просто заходишь на волну, ловишь трубу и прячешься в самом пекле!

Я знала, что где-то сейчас сияет от гордости моя мать, ведь это были ее условия, и скоро об этом скажут на национальном телевидении. Диктор поблагодарил местного консультанта Марину Торрес, чьи прогнозы сделали возможными эти выходные.

Вот и оно.

Ее имя в свете софитов.

Слава, которая всю жизнь держала меня в тени.