Затем он осторожно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Слова полились сами собой: плотина прорвалась потоком, который я не могла остановить.

— Ее ровно столько, чтобы просто ее чувствовать. Чтобы понимать, что именно находится вне моей досягаемости. Чтобы чувствовать притяжение этого места, даже когда я пытаюсь уехать. — Я с трудом сглотнула, в горле стоял болезненный комок. — Я — разочарование для своей семьи, сильнейших ведьм на побережье. С их точки зрения, я могла бы вообще не обладать магией. Если бы у меня не было магии вообще… может, меня бы не заставили остаться.

Он подошел ближе. Не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы я могла чувствовать его жар, гудение его энергии. Эта дурацкая магия, которую я так ненавидела, потянулась к нему, пробужденная его близостью.

— Не понимаю, как кто-то вообще может считать тебя разочарованием.

В его голосе прозвучала такая ярость, от которой мое сердце болезненно сжалось. Я рассмеялась, и на языке остался горький привкус.

— Скажи это моей матери.

— И скажу. С удовольствием. Но Селена… ты — это гораздо больше, чем просто твоя магия. В смысле, конечно, было чертовски горячо, когда ты так взбесилась, что чуть не поглотила бедного Гэри песком, но… — Его улыбка смягчилась. — Это не лучшая твоя часть. Лучшая часть — это то, как ты продолжаешь бороться: за этих проклятых черепах, за свой турнир, за этот город. Я видел это, когда ты просто всухую размазала меня в волейбол, потому что ты, черт возьми, была сама как магия.

Я покачала головой.

— Моя магия… без тебя это практически ничто. Я знаю, что сейчас просто играю в кредит. — Я попыталась ему улыбнуться.

— Нет, я имел в виду волейбол. Это и есть магия, Селена.

Он видел меня.

Он посмотрел и увидел меня.

Мое сердце вырывалось из груди, когда он нежно провел большим пальцем по моей щеке, убирая с лица растрепанные ветром волосы.

— У тебя были стипендии, да? Наверное, из первого дивизиона. Но ты осталась, верно?

— Откуда ты можешь это знать?

— Потому что я знаю этот мир, Селена. И я был серьезен, когда сказал, что ты невероятна. Вот почему я никак не могу выкинуть тебя из головы.

— Но я не воспользовалась ими. — Дурацкие слезы, дурацкое сердце, дурацкая магия, вспыхивающая всюду, где его кожа касалась моей. — Я осталась в этом городе, со своей маленькой жизнью. Я провалилась еще до того, как всё началось.

На его лице появилась улыбка, которой я никогда раньше не видела, — и она была невыносимо грустной.

— Остаться — не значит провалиться. Выбрать место, людей, свою семью… — Он осекся. — Я знаю, какими сложными могут быть семьи.

И тогда я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него. Искала на его лице подвох, ухмылку — то, что подсказало бы мне, что он просто говорит то, что я хочу услышать.

Я этого не нашла.

Я нашла лишь искренность, ярко и правдиво горящую в его темных глазах.

— У тебя тоже большая семья? — спросила я, осознав, что понятия не имею.

Уголок его рта дрогнул.

— У меня пятьдесят четыре брата и сестры.

Я поперхнулась.

— Что?

— Оборотень-акула, помнишь? Хотя я не всех из них хорошо знаю. Честно говоря, я вообще как-то не общаюсь с семьей с тех пор, как заболела сестра.

Теперь настала его очередь отвести взгляд — и моя очередь потянуться к нему. Я взяла его за руку, переплетя наши пальцы.

— Что случилось?

Он поморщился, но не стал колебаться, как это делала я.

— Оборотни-акулы — ну, вообще, оборотни в целом — могут быть довольно традиционными. В особенности моя семья придерживается «старых обычаев». Черт, мои родители проводят в воде больше времени, чем на суше, почти не пользуются технологиями, ну и всё в таком духе. Когда сестра заболела… они сказали, что это дело оборотней. Что мы сами заботимся о своих. Но никто никогда раньше не видел такой болезни, по крайней мере, у акул. А вот у людей она встречалась, и… ну, ей нужно было человеческое лечение.

Он замолчал.

— Я добился того, чтобы она получила это лечение, а они были против. С тех пор я ни с кем из них не разговаривал.

Иногда я ненавидела этот город, его нескончаемое однообразие. Но мысль о том, чтобы быть полностью отрезанной от Лупе, моей семьи, моей абуэлы, даже от мамы… я не могла себе этого даже представить.

— Но твоя сестра, ей теперь лучше?

Он вздохнул.

— Идет на поправку. Это всё экспериментальное лечение в специальной клинике в Майами. Но мы видим прогресс.

— Ей повезло, что у нее есть ты.

Он посмотрел на меня как на умалишенную.

— Не думаю, что это правда хоть для кого-нибудь.

Боль в его глазах чуть не разорвала мое сердце пополам.

— Мне повезло, что ты у меня есть. И черепахам тоже. — Я ухмыльнулась, надеясь, что он это примет.

Он принял, рассмеявшись.

— Вечно думаешь об этих проклятых черепахах, Торрес. Так парень может и приревновать.

Он всегда так со мной делал. Обладал этой сверхъестественной способностью брать самые тяжелые моменты и снова делать их легкими, вбирать в себя всю мою боль, чтобы мне не приходилось нести ее в одиночку.

— Не переживай. Ты гораздо симпатичнее, чем они.

Мы стояли рука об руку; у наших ног плескался океан, над нами светила луна, а в воздухе между нами висела тяжесть наших выборов. Это было мгновение, застывшее во времени: хрупкое, драгоценное и более реальное, чем всё, что я чувствовала за очень долгое время.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЧЕЙЗ

Мне хотелось сцеловать все слезы с ее щек. Хотелось крепко обнять ее и сказать, что она великолепна, прекрасна и идеальна, хоть я и знал: она лишь скорчит свою привычную гримасу и отмахнется.

Поэтому я довольствовался тем, что держал ее за руку, пока океан лизал наши щиколотки, а из нее выплескивалось еще одно признание.

— Слушай, извини, что я не рассказала тебе о волейбольном турнире, — сказала она, сжимая мои пальцы.

— Неужели я должен удивляться, что у женщины, использующей меня для секса, были скрытые мотивы? — парировал я, желая облегчить ее чувство вины. Ей не за что было извиняться; я всегда был более чем добровольным участником.

Она не заглотила наживку.

— Это было нечестно по отношению к тебе. Мне жаль.

Я живо вспомнил, как она ощущалась во время нашего матча. Как настоящая Селена сияла, словно маяк, а не пряталась под заимствованной магией.

— Очевидно, что он очень важен для тебя.

— Да, это так, он…

Она оборвала себя, всё еще защищаясь.

Но я больше не хотел, чтобы она это делала. Я сжал ее руку и смахнул слезинку с уголка ее глаза.

— Я же говорил: я вижу тебя, Селена Торрес.

— Это то, что я создала. Что-то, что было только моим, в чем я была по-настоящему хороша. Даже если… некоторые люди никогда не видели в этом ценности, для меня это всегда было чем-то правильным. Словно это то, чем я и должна заниматься. Мне правда небезразличен этот пляж и все, кто на нем живет. Это мой способ помочь им.

— Расскажи мне об этом поподробнее.

Она снова нацепила ту защитную гримасу, которую я уже так хорошо знал, но я не отпустил ее руку, и гримаса растаяла, сменившись чем-то более уязвимым.

— Это долгая история.

— У меня есть время.

— У Эль Тибурона, профессионального серфера и приглашенного диджея, есть время? — Она улыбнулась, и в этой улыбке было поровну готовности к бою и смеха — и в этом была вся она.

Оставить ее себе. Я хочу оставить ее себе именно такой.

— Нет, но у Чейза Переса — есть. Разве ты не знаешь, Торрес, что я переплыл бы весь океан, лишь бы увидеть твою улыбку?

— Снова вернулся к своим дурацким подкатам.

— Но они же работают?

— Работают.

Ее улыбка изменилась, став абсолютно открытой. Той самой, которой я ждал несколько недель, поэтому, разумеется, мне нужно было всё испортить.