Я молилась, чтобы этот раз не был последним.

— Селена. — И затем, тише: — Детка…

Я отпустила его и ушла, не оглядываясь.

Если бы я обернулась, я бы осталась. Я бы снова упала в то, что легко, в то, что удобно. Я могла бы заполнить свою жизнь им, или семьей, или даже волейболом, и просто игнорировать то, что происходит вокруг. Могла бы сказать себе: «Это слишком масштабно, зачем пытаться бороться? Кто-то другой справится лучше», и позволить этому потонуть во всей той остальной боли, от которой я отгораживаюсь каждый божий день.

Но это был мой пляж. Это был мой дом. Если я не защищу его, если не буду за него бороться, этого не сделает никто. Он сказал, что ему нравится мой бойцовский дух. Что ж, вот какова его цена.

Моя магия недовольно гудела по мере того, как расстояние между нами росло, всё ещё желая тянуться к нему; но теперь я не могла игнорировать тьму, пронизывающую ее — пронизывающую почти каждую песчинку на моем пляже.

Я побежала.

Я побежала, потому что не могла сделать этот выбор за него.

Я бежала так быстро, как только могла, надеясь, что он именно тот мужчина, которым я его считала — тот, что скрывался под годами улыбок и логотипов. Тот, кто пожертвовал стольким, ради спасения сестры и заботы о друге, тот, кто был умным и забавным, и кто, несмотря на все свои акульи зубы, был готов почти на всё, лишь бы заставить меня смеяться.

Тот, кто крепко держал меня, кто принял в себе всё самое уродливое, что я в него бросала, и просто сказал: «Покажи мне всё, на что ты способна».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЧЕЙЗ

Она убежала и не оглянулась, а я не стал ее останавливать, потому что единственное, что я еще мог для нее сделать — это не усложнять. Потому что я не был тем мужчиной, которым она меня считала. Я был Эль Тибуроном, спонсируемый «плохим парнем», которого от катастрофы отделяли лишь одна ухмылка и одно рискованное движение. Потому что я был не таким, как она.

Я ничего не создавал.

Я разрушал.

Эль Тибуроном быть было легко, и он не задавал вопросов. Ему за это платили.

Я не хочу, чтобы ты продавался.

Мне еще никто такого не говорил. Люди хотели Эль Тибурона. Им нужны были ухмылка и зубы. Им нужна была та версия, которая во всех смыслах продавалась. Товар, которым можно торговать для продвижения продукта и называть это жизнью. А ведьма в закусочной маленького городка посмотрела на этот товар и попросила то, чего не было в меню.

Я хочу снова увидеть твою настоящую улыбку.

Я зачерпнул горсть песка у себя под ногами и почувствовал в нем статику. Вся моя карьера умещалась в этой статике — каждый доллар, каждая волна; всё, что я построил, чтобы исправить свою ошибку, на самом деле, лишь усугубило всё в разы.

Разве это не вся история моей жизни?

Я держал бутылку и улыбался, потому что мне никогда не платили за то, чтобы я смотрел глубже.

Я хочу, чтобы мы возвращались домой.

Домой.

То, от чего я уплывал последние три года, ни разу не задавшись вопросом: а к чему я плыву? Потому что ответ был — ни к чему. Я решил, что у меня нет дома. У меня был долг и логотип на груди, чтобы его выплачивать. А потом Селена просто вернула его мне, словно он всегда был рядом; и хуже всего было то, что в ту же секунду, как она это произнесла, я понял, где именно он находился.

Это не было местом.

Это был звук ее дыхания, когда она засыпала в моих объятиях.

Это был смех моей сестры, который становился всё звонче с каждым звонком.

Это был старый друг, который просто сказал «привет».

Я хотел быть тем Чейзом Пересом, в которого верила Селена.

Я хотел быть мужчиной, который заслуживает этого слова.

Дом.

Но если тебе нужен дом, ты должен перестать уплывать. Должен перестать бежать и наконец-то починить то, что сломал.

Я достал телефон.

Пролистал до имени, на которое не позволял себе нажимать уже слишком давно, и позвонил Маркусу.

Прошло два гудка.

Затем экран загорелся, и вот он — Маркус: постаревший, бледнее, чем я его помнил, с очками для чтения, сдвинутыми на волосы, а позади него — кухня, теплая и обжитая.

Секунду он молча смотрел на меня.

Три года тишины сжались до одного мгновения.

— Хм, — произнес он. — Мэй. С тебя двадцать баксов.

— Что? — раздалось откуда-то за кадром.

— Я же говорил, что он позвонит до трансляции. А ты говорила, что никогда. — Он повернул телефон, и там оказалась она: заворачивала нечто, похожее на гигантский буррито. Она прищурилась, глядя в камеру, и всё ее лицо озарилось радостью.

— Чейз!

Она втиснулась в кадр рядом с Маркусом.

— О боже мой, ты ужасно выглядишь. Правда же, он выглядит просто ужасно?

У меня не было в этом никаких сомнений, потому что я так себя и чувствовал. Годами я представлял, как пройдет этот разговор. Я прокручивал его в голове снова и снова: как его лицо исказится, когда он положит мои извинения на одну чашу весов, а свое плечо — на другую; и в каждом из этих сценариев я оставался должником.

Но я не мог представить, что Мэй будет рядом с ним.

— Привет, — выдавил я. — Привет, Маркус. Привет, Мэй.

— Привет-привет, — легко ответил Маркус. Затем — потому что он всегда читал воду лучше всех, и именно поэтому я хотел, чтобы он был со мной на каждой волне, — его взгляд скользнул по моему лицу, и от былой легкости не осталось и следа.

— Мэй. Оставь нас на…

— Еще чего. Я слишком долго этого ждала. — Она положила подбородок ему на плечо. — Говори, Чейз.

И я заговорил. Не обо всем. Не существовало версии, которая вместила бы в себя весь сегодняшний вечер.

То, что из меня вылилось, было куда меньше и от этого звучало еще хуже.

— Я думаю… — Слово застряло в горле. — Мне нужно кое-что сделать. Кое-что важное. И если я это сделаю, деньги перестанут поступать, а деньги — это… Маркус, деньги — это весь смысл моего существования. Это единственное, на что я годился.

Я глубоко вдохнул.

— Я звоню, потому что понимаю, что больше так не могу, и мне нужно было сказать тебе это лично, прежде чем я приму решение, потому что я буду принимать решение о твоей жизни.

В трубке повисла тишина.

Глаза Мэй заблестели от слез.

Маркус смотрел на меня так, как когда-то смотрел на лайн-ап. Он всегда был хорош, потому что умел ждать: готов был выжидать правильную волну, вместо того чтобы бросаться в воду очертя голову.

Так мы уравновешивали друг друга.

— Чейз, — тихо сказал он. — Ты думал, что берешь мое прощение в аренду?

— Я не это…

— Думал, что если платеж не пройдет, я заберу его обратно? — Он медленно покачал головой. — Я простил тебя еще в больнице, чувак. Конечно, поначалу я злился. Моя карьера пошла прахом. Но знаешь, чем я занимался, пока лежал в той палате? Прокручивал в голове ту волну. Не твое решение позвать меня — а всё, что я сделал не так. Я ведь тоже этого хотел. Мне был двадцать один год, я считал себя бессмертным и пошел с тобой, потому что хотел эту волну больше всего на свете. Я хотел славы. И если уж на чистоту: я хотел выйти из твоей тени, и от этого стал идиотом.

Он выдохнул.

— Но теперь я старше и умнее. И я был бы признателен, если бы ты перестал вычеркивать меня из принятия моих же собственных решений только ради того, чтобы тебе было за что чувствовать себя виноватым.

— Маркус, я вообще не должен был нас туда тащить! Твоя карьера…

— Сейчас я руковожу программой для новичков. Мэй тебе не рассказывала? — перебил он. — Адаптивный серфинг для людей с ограниченными возможностями. И у меня отлично получается. Моя жизнь на этом не закончилась, Чейз. Но мне почему-то кажется, что закончилась важная часть твоей. Раньше ты любил серфинг, чувак. А теперь я смотрю на тебя по телеку и… ну, ты сам не свой.

— Можешь ты хоть раз в своей чертовой жизни перестать быть таким понимающим, пожалуйста?