Ее мать не смотрела.

Теплая сила после матча все еще разливалась по моему телу, но теперь она изменилась, подобно течению: тепло сменилось холодом, сердце колотилось так, словно я пробежала пять миль, и всё то древнее, дикое, что было во мне, разом пробудилось и потянулось к морю. Я знала это чувство. Я потратила десять лет на то, чтобы его подавлять. Обычно оно поднималось в последнем сете матча, который я отказывалась проигрывать, — нечто, совершенно не желавшее быть маленькой, красивой вещицей на полке; нечто, чего моя мать ни разу в жизни не замечала, потому что ни разу в жизни не посмотрела на меня в нужный момент.

Она хотела поговорить о волнах. Она хотела стоять перед камерами так, словно владеет океаном. Ладно. Пусть забирает камеры. Пусть забирает трансляцию и свою бездонную потребность быть самой значимой персоной в этом городе. Но с меня хватит быть дочерью, которая остается на песке просто потому, что только на это ей и хватает места.

Я хотела быть той версией себя, которую никто не смог бы принизить. И единственное место, где я когда-либо ее находила, — это когда я доводила себя до самого предела своих возможностей.

Сегодня ночью океан будет принадлежать не только Марине Торрес.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЧЕЙЗ

— Чувак, она нас просто размазала, — сказал Таннер.

— И теперь весь интернет может на это полюбоваться, — добавил Диего.

— Она чуть не снесла мне лицо, чувак. Мое. Лицо. Оно мне нужно. Я им деньги зарабатываю. — Таннер натянул свою бейсболку-тракер пониже, словно мог защитить его постфактум.

— И поэтому ты вечно занимаешь у меня деньги? — Диего откинул голову на сумку-холодильник и взглянул на меня. — Что-то ты притих.

— Нечего сказать.

— Ммм. — Диего становился проблемой.

Волны нарастали всю вторую половину дня, и свелл был крупным: сеты громоздились за отмелью, серые и тяжелые. Но шум, который они издавали, был каким-то не таким, с примесью неестественной тяжести. Я слышал, как океан сопротивляется, а под этим гулом — статику.

— Покатаемся перед закатом? — Таннер уже потянулся за доской. — Там на аутсайде отлично качает. Чейз. Чейз. Последний свет.

— Я пас.

— Пас? — Он уставился на меня. — Там жара. Это буквально то, ради чего мы здесь. Твой камбэк — это этот свелл…

— Я сказал, что пас, Таннер.

Прозвучало резко. Взгляд Диего скользнул по мне, а я смотрел на воду и ничего не объяснял. Да и что тут было объяснять? Что она заставила меня что-то почувствовать впервые за много лет, заставила захотеть чего-то настоящего, а для нее это была просто сделка. Я это знал. Она сказала мне — предельно ясно. Но я, придурок, втюрился в ведьму, чья истинная магия была на вкус как та радость, которую я не испытывал со времен до несчастного случая с Маркусом, до того, как заболела сестра.

И тут я это почувствовал: аура Селены перевалила через ближайшую дюну — неправильная магия. Она гудела, но не так, как во время нашего матча или даже когда мы трахались. Это было похоже на рой злых пчел, только и ищущих того, кто перейдет им дорогу, чтобы напасть.

Она быстро перемахнула через дюну, босиком, с доской под мышкой — со своей собственной доской, старым шортбордом с наполовину стершимся воском, — и одного взгляда на ее покрасневшие глаза и стиснутые челюсти было достаточно, чтобы всё понять. Ток, который она излучала на матчболах, сейчас раскалился до предела и не находил выхода. Кто-то поджег ее фитиль, и она пришла искать того, кто сможет выжить, когда она сдетонирует.

— Я иду в воду, — сказала она, обращаясь скорее к океану. А затем бросила открытый вызов: — Кто-нибудь идет?

— О да, черт возьми. — Глаза Таннера загорелись.

— Нет.

Она встретилась со мной взглядом. Ее лицо исказилось от боли, несоизмеримой с таким простым ответом.

— Почему?

— Свелл неправильный, а ты не серфишь.

— Я выросла на этом пляже.

— Это не одно и то же.

— Я серфлю с двенадцати лет.

— Как любитель.

— Боишься, что я снова тебя уделаю?

— В серфинге ты меня не уделаешь, Селена.

— Тогда в чем проблема?

Проблема в том, что в последний раз, когда такое случилось, это разрушило всё. Проблема в том, что тебе больно, и вместо того, чтобы встретиться с этим лицом к лицу, ты бежишь в океан. Поверь мне, я знаю: это помогает лишь до поры до времени.

Но я ничего из этого не сказал. Для этого пришлось бы поверить, что она станет меня слушать.

Таннер рассмеялся и схватил свой лиш, ни о чем не догадываясь и светясь от восторга.

— Местные в деле, погнали! — радостно завопил он, и они вдвоем побежали к воде, пока мое сердце болезненно сжималось в груди.

Диего смотрел, как они выгребают на лайн-ап.

— Ты же это чувствуешь, да?

— Да, — сказал я. — Чувствую.

***

Я сказал себе, что посижу на террасе «Соленой сирены» и выпью.

Напиток был у меня в руке, холодный конденсат стекал по пальцам, а я так и не сделал ни единого глотка.

Я лишь смотрел на нее.

Первые двадцать минут всё было нормально. Волны были чистыми, высотой по грудь, и она умела серфить — не на моем уровне, но так, как серфит тот, кто вырос на брейке и знал о нем всё. У нее были хорошие инстинкты, и я снова увидел в ней спортсменку. Она позволяла доске вести, чего делать не следовало, но она предугадывала, где та окажется, и подстраивалась. Она дважды упала на простых волнах и оба раза выныривала со смехом, а я смотрел, как она выгребает обратно; выбившиеся из кос кудри прилипли к лицу, а из глаз ушла часть грусти. Это уже было хоть что-то.

Она заняла позицию рядом с Таннером для следующего сета. Он был больше всего, что она брала до этого. Кто-то другой мог бы выгрести на берег и закончить на сегодня. Но не Селена Торрес. Глубоко в груди я почувствовал слабое гудение — эхо того, что я ощущал во время нашего матча, — когда она нахмурилась и приняла вызов. Она просчитала первую волну и решилась — именно так поступил бы и я, — и узнавание этого драйва, этого желания узнать, как далеко ты можешь зайти, отозвалось у меня внутри. Она яростно заработала руками, а затем вскочила на доску.

Она поймала волну.

Я увидел, как Таннер вскинул руки в победном жесте, когда она доехала до самого берега. Оказавшись там, она схватила доску, чтобы вернуться на лайн-ап, но на мгновение обернулась. Пляж был широким, но мы всё равно встретились взглядами, и она так и сияла.

А вот и она.

— Так и будешь квохтать над ней, как наседка, пока она там? — спросил Диего, вернувшись из бара со вторым бокалом.

— Мне просто нравится смотреть на ее задницу, когда она сидит на доске.

— Угу. — Диего действительно становился проблемой.

Он опустился в плетеное кресло рядом с моим и какое-то время молчал — типичная дельфинья уловка. Акулы кружили вокруг добычи — прямолинейно. Дельфины, будучи стайными животными, были мастерами эмоциональных манипуляций.

— Знаешь, что я сегодня заметил на матче? — Сказал он наконец. — Ты улыбался всё время, и ни разу — на камеру.

— Там не было камер.

— Об этом я и говорю, идиот.

Я смотрел, как она выгребает обратно, белизна ее доски мелькала между волнами, пока она снова догоняла Таннера.

— Последние несколько лет я смотрел, как ты побеждаешь, — продолжил Диего уже тише. — И каждый раз ты выглядел так, будто кто-то нассал в твой надувной бассейн. — Он кивнул бутылкой в сторону воды. — Сегодня ты проиграл двадцать один-одиннадцать, и выглядел как… тот Чейз, которого я знал, когда мы еще были мелкими пиздюками. Так что кем бы она для тебя ни была…

— Никем она не была. Всё сложно.

— Потому что это ты всё усложняешь, акульи мозги. — Он сделал глоток. — Ты нашел ту, кто заставляет тебя улыбаться. Это самая несложная вещь на свете. Сложно то, что ты думаешь, будто тебе это не позволено.

— Ты что, в межсезонье лицензию психотерапевта получил?