Моя бабушка славилась тем, что во время своих рассветных ритуалов озаряла всю бухту биолюминесцентным свечением. Моя мать при желании могла призвать волну, которая была бы выше любого здания в городе. Я же подвинула морскую звезду на шесть дюймов.

Я встала и вытерла руки о джинсовые шорты, поворачиваясь лицом к пляжу — моему пляжу.

Бухта Полумесяц раскинулась передо мной в серо-голубом свете надвигающегося рассвета, выглядя так же, как и всегда, словно открытка, которую оставили на солнце ровно на столько, чтобы она стала казаться настоящей, а не просто красивой. Дощатый настил изгибался вдоль берега, его сваи обросли ракушками и случайными обрывками водорослей. Моя закусочная — «Укус акулы» (название, которое я выбрала в двадцать два года, и с тех пор жалела денег на ребрендинг) — располагалась в дальнем конце, ее бирюзовая краска облупилась, но очаровательно, а не в стиле «список дел оказался слишком длинным». За ней город взбирался на пологий холм россыпью пастельных зданий и просоленных ветром крыш, всё еще спящий, всё тот же. Всегда один и тот же.

Петух-фамильяр миссис Уокер должен был прокукарекать ровно в 5:47 утра. Он кукарекал в 5:47 утра уже десять лет. По нему можно было сверять часы, если бы я их носила, но я этого не делала, потому что забила на время где-то в районе своего двадцать второго дня рождения, когда осознала, что каждый день в бухте Полумесяц в точности повторяет предыдущий.

Даже моя волейбольная сетка была всё той же — та самая, на которой я тренировалась с тех пор, как мне впервые дали в руки мяч в шесть лет.

Она стояла в двадцати ярдах от моего киоска, ее столбы были вкопаны в мягкий белый песок. За ней простирался океан, бескрайний, дикий и полный того, на истинное познание чего мне никогда не хватит сил. Но на этой площадке я научилась летать без крыльев, бить с такой силой, которую моя магия никогда не смогла бы призвать.

Я огляделась — пустой пляж, пустая набережная, даже бегуны еще не проснулись. Было бы так легко достать мяч, который я прятала за стойкой, и позволить времени ускользнуть, погрузившись в единственную вещь в моей жизни, которая казалась правильной.

Но мне нужно было открыть закусочную, подготовить станцию для смузи, проверить места гнездования черепах до того, как на пляже наберется народ. У меня были обязанности, и абсолютно ни одна из них не предполагала одинокого стояния на волейбольной площадке на рассвете, словно какой-то вышедший в тираж спортсмен из киношной нарезки.

Потому что именно такой я и была.

Я вытащила ключи из кармана и отперла рулонную штору, закрывавшую фасад закусочной, игнорируя боль, которая всегда за этим следовала. Не в теле — с моим телом всё было в порядке, даже более чем: оно было выковано годами спортивных тренировок и ежедневных пробежек; спортсменка во мне так и не ушла на покой. Боль была между ребрами, в том месте, где когда-то жили три предложения о спортивной стипендии, пока я не позволила им умереть.

Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, Гавайский университет и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — все они находились в целой вселенной от бухты Полумесяц.

Полная оплата обучения по каждому, с тренерами, которые звонили каждую неделю на протяжении всего лета. Того лета, когда заболела моя абуэла. Семья сплотилась, твердя, что «Торресы сильны вместе». Особенно моя мать. Не знаю, что моя слабая магия вносила в этот великий котел Торресов, но каждый раз, когда я заводила разговор о колледже, она одаривала меня тем самым взглядом. Полным терпения. А затем напоминала: «Твоя абуэла удерживала эту семью вместе полвека, миха, а теперь мы нужны ей. Ты правда уедешь? Ради какой-то игры?»

Она ни разу не сказала мне «нет». Она просто сделала так, что остаться — было единственным, что могла сделать хорошая внучка, а уехать — поступком, доказывающим, что я никогда на самом деле не была одной из них, никогда не была частью магического наследия Торресов. Поэтому тем летом я трижды снимала трубку и говорила трем тренерам, что не приеду. Калифорнийский университет в Санта-Барбаре был последним. Тренер замолчала, а затем сказала: «Если передумаешь, позвони мне».

Я так и не позвонила.

Я убрала предложения в кухонный ящик к меню на вынос и севшим батарейкам, и осталась. Я просидела со своей абуэлой всё самое худшее время, и не жалею об этом. Она поправилась после шести месяцев борьбы и всё еще устраивала свои знаменитые на весь город вечеринки как минимум раз в месяц.

Я жалею лишь о том, что никто даже не спросил, хочу ли этого я. Они просто решили, что младшая из Торресов должна быть той, кто уступит.

Так и вышло.

И я уступила.

Я стала третьим поколением женщин Торрес, оставшихся в городе, построенном на древних лей-линиях — идеальном доме для ведьм, брух, оборотней… где оставалось не так уж много места для тех, кто таковыми не являлся.

Но это было десять лет назад. Другая Селена — более молодая, более глупая Селена, которая думала, что остаться означает нечто благородное, а не трусливое. Но двери в иное будущее уже захлопнулись, независимо от моих оправданий.

Я отмахнулась от этих мыслей, как делала всегда — быстро, пока они не успели осесть в голове — и направилась к закусочной, отпирая боковую дверь, которая едва сдерживала ветер, не говоря уже о целеустремленном злоумышленнике. Но единственное, куда в бухте Полумесяц кто-то «взламывался», — это личные драмы, а никак не заброшенные с виду пляжные ларьки.

Чайки, устроившиеся на поросшей травой крыше, даже не подняли голов. Типично.

Я включила свет, и блендер с жужжанием ожил сам по себе. Это была не магия — просто неисправный тумблер. Внести в список.

На доске меню всё еще красовалось спецпредложение прошлой недели: смузи «Черепашья сила». Он состоял из манго, спирулины и отчаянной надежды на то, что его покупка заставит вас почувствовать себя хорошим человеком, ведь выручка шла нашей местной службе спасения морских животных. Наверное, мне стоило бы его поменять. Но я не стану. Туристам нравилось, когда я была с ними груба. Стокгольмский синдром через чашу с асаи.

Я была на полпути к подготовке стойки с протеиновым порошком, когда Эль Сольдадо приземлился на прилавок с наглостью, уровень которой становился пугающим.

Он был одной из старых чаек — без глаза, со слегка искривленным крылом из-за инцидента с рыболовной леской, которую я помогала перевязывать два лета назад, и с таким гонором, который явно намекал, что за свои тридцать лет он повидал больше, чем большинство людей. Он прилетал к закусочной каждое утро с момента того случая с леской, что, поначалу, казалось мне трогательным, а теперь стало финансово невыгодным. Птица сжирала больше картошки фри, чем любой турист на набережной.

— Могу я тебе помочь? — спросила я.

Он дернул головой, глядя на меня всё тем же немигающим взглядом. Черный глаз, никакого моргания и пугающая наблюдательность.

— Ты не такой милый, как тебе кажется.

Он выпятил грудь и издал тихое воркование — совершенно отличное от его обычных оглушительных криков. Этот звук он берег только для меня. Звук из серии «Я знаю, что из тебя можно вить веревки, а у меня впереди весь день». Его здоровое крыло чуть-чуть вытянулось, напоминая мне о его шрамах, как бы говоря: Я именно такой милый, как мне кажется, и мы оба это знаем.

Я снова это почувствовала — слабое теплое гудение в кончиках пальцев. Эль Сольдадо не испытывал стресса и не был ранен. Лупе говорила, что он мой фамильяр. Думаю, это слишком сильно переоценивало наши отношения. Он просто выбирал быть здесь, на этом прилавке, со мной, когда в его распоряжении было всё атлантическое побережье.

Возможно, я проецировала. Также возможно, что чайка с кривым крылом была моими самыми надежными отношениями с мужским полом в жизни. Я старалась не задумываться об этом слишком сильно.

— Ладно. — Я бросила ему остатки вчерашней картошки фри. Халявщик.