Я делила небольшой, обновленный домик со своей любимой кузиной, Лупе.

Когда я вернулась, свет горел. Лупе проводила свой собственный ритуал новолуния, а это означало, что в доме пахло как в раю, потому что она готовила. Я открыла входную дверь, и меня встретила волна ароматов сушеных чили, медленно томящейся говядины и того тепла, которое было уникальным ощущением работающей магии Лупе.

Лупе стояла у плиты; ее темные волосы были скручены в небрежный узел на макушке, а поверх майки и пижамных шорт красовался фартук с изображением сексуального мужского торса, который мы купили ради шутки в одном из магазинчиков на набережной. Ее руки были в масе, и я наблюдала, как она берет очередную горсть, тонким слоем распределяет ее по кукурузному листу, а затем заворачивает внутрь говяжью начинку из другой кастрюли.

В каждом тамале, который она делала, таились небольшие чары. Не из тех, что бьют в глаза, а из тех, что проникают в кости и сращивают всё, что было изношено: ноющие мышцы, ушибленные ребра, хроническую усталость от самого факта существования в нашем мире.

Она услышала звук открывающейся двери и обернулась ко мне со своей фирменной теплой улыбкой. Затем ее глаза сузились.

— Ты улыбаешься, — с подозрением сказала она.

— Случается время от времени.

— Только не с тобой.

Ее глаза сузились еще сильнее, скользнув по моим облепленным песком ступням и ногам, по растрепанным ветром волосам и по тому выражению лица, которое я, очевидно, всё еще не могла контролировать. У нее отвисла челюсть.

— No mames! Тебе наконец-то перепало.

— Мне не перепало.

— Твое лицо говорит об обратном.

— У меня просто такое лицо.

— У тебя не было такого лица с тех пор, как Джейсон Гутьеррес поцеловал тебя за трибунами в предпоследнем классе.

Она направила на меня кухонные щипцы, агрессивно ими щелкая.

— Кто это?

— Никто. Турист. Я вообще даже имени его не знаю.

Это была правда. Я была слишком занята разглядыванием того, что казалось татуировкой, покрывающей его шею до самой челюсти, чтобы вспомнить и спросить.

Жалко. Искренне жалко.

Возьми себя в руки. Это был просто очень горячий парень.

— Турист. — Лупе отвернулась к своим тамале, но я видела, как расползается ее ухмылка. У нее была самая красивая улыбка на свете. — Симпатичный турист.

— Он был… — Я подыскивала слова, которые не звучали бы как «выглядел так, будто родился из морской пены и поднялся из океана на раковине». — Ничего так.

Она не поверила ни на секунду.

— Миха, ты краснеешь.

— А вот и нет.

Два промаха из двух по этому обвинению. Я плюхнулась на один из кухонных стульев. Ухмылка всё еще была на месте. Я чувствовала, как она растягивает мышцы лица, которые, казалось, уже атрофировались за ненадобностью.

— Он просто… он был забавным, окей? Вот реально забавным. А не в стиле «я пересмотрел кучу стендапов и теперь повторяю шутки». Соображал быстро. И у него была куча фактов об акулах, которые он постоянно…

— Факты об акулах? Он что, твой идеал мужчины?

Лупе теперь практически вибрировала от возбуждения.

— Ай, только не говори мне, что ты начала втирать ему про то, что сейчас сезон миграции.

Я не ответила, что было достаточным подтверждением.

— Втирала? Михххххха, это значит, ты пыталась с ним флиртовать.

— Я… вступила в легкую словесную перепалку.

— Селена.

— Ладно. Да. Я флиртовала. Флиртовала по-жесткому. Это было отвратительно с моей стороны. Ты довольна? Он турист. Я слишком умна для такого.

Лупе подалась вперед, в ее темных глазах плясали озорные искорки.

— Турист или нет, звучит так, будто он залез тебе под кожу. В хорошем смысле.

Я пожала плечами, пытаясь отмахнуться.

— Он был… интересным. Другим. Не таким, как здешние парни.

— Мгм. И когда ты в последний раз находила парня «интересным», а? Признай это, чика, тебе это нужно.

— Он просто парень, Лупе.

— Я не говорю тебе выходить за него замуж. Тебе просто нужно немного развлечься, немного драйва в жизни.

Я закатила глаза.

— У меня предостаточно драйва, большое спасибо. Ведение бизнеса, организация общественных мероприятий, разборки с матерью… моя жизнь — это бесконечные американские горки.

Лупе фыркнула.

— Ой, да брось. Я говорю о том драйве, от которого поджимаются пальцы на ногах, а магия поет.

Мои щеки снова вспыхнули.

Я прекрасно понимала, о каком драйве она говорит. О том самом, в котором я не участвовала уже очень, очень давно. Уровень заряда на моей игрушке «розочка» наверху это бы подтвердил.

— Лупе, я не могу просто… он же незнакомец. Мы общались от силы минут пять.

— И что? Иногда пять минут — это всё, что нужно. Ты же что-то почувствовала, да? Искру?

Я поколебалась, затем кивнула. Я действительно что-то почувствовала — буквальную искру, когда он коснулся моей руки. Большую, чем мне хотелось бы признавать.

Лупе торжествующе ухмыльнулась.

— Видишь? Это твоя магия говорит с тобой. Говорит, что тебе это нужно. — Она поиграла бровями. — Что тебе и твоей магии нужно немного экшена.

Я застонала.

— Я пять минут поговорила с мужчиной на пляже. Мы не то чтобы подобрались к территории сексуальной магии.

Но эти слова зацепились в сознании. Сексуальная магия была такой же древней, как магия океана, а в чем-то даже более могущественной. Слияние двух энергий, первобытная созидательная сила — моя абуэла часто говорила, что океан был рожден из самого древнего акта любви, и что каждая волна — это эхо того первого союза.

Даже мои скромные способности, казалось, оживали после хорошего оргазма, словно моей магии требовался толчок, а зажигание, судя по всему, располагалось в моем клиторе. В тот единственный раз, когда я попыталась обсудить это с матерью, она одарила меня взглядом, способным заморозить Гольфстрим, и сказала: «Hay otras formas de acceder al poder, Selena», что переводилось как «есть и другие способы доступа к силе», но на деле означало «пожалуйста, никогда больше со мной об этом не заговаривай».

Лупе смотрела на меня очень многозначительно. Так, будто собиралась сделать предложение, на которое я притворюсь оскорбленной до глубины души, а потом буду думать о нем в душе три дня.

Я сменила тему.

Агрессивно.

— Так, если я сейчас поднимусь наверх, я ведь не услышу, как Антонио храпит, будто газонокосилка, да?

Лупе отвела взгляд и пробормотала:

— От него есть своя польза.

Ла Вирхенсита, дай мне сил.

Я не любила Антонио. И это еще мягко сказано. Он слишком много пил и слишком много курил, и это говорит член семьи Торрес, чьи праздничные застолья могли бы опустошить целый винный магазин и, вероятно, не давали местному диспенсарию обанкротиться.

Но пороки Антонио были не из тех, что про веселье и компанию. Из-за своих пороков он становился злым в час ночи, полным раскаяния в семь утра и отсутствовал все три дня между этим. И хуже всего — хуже всего — у него была привычка принижать мою кузину.

Мою красавицу-кузину, заботливую и нежную, которая могла исцелить тарелкой позоле и довести до слез совершенством своего соуса моле. Женщину, чья магия была настолько щедрой, настолько фундаментально доброй, что в буквальном смысле кормила людей.

И этот пендехо усаживался за ее стол, ел ее еду, чувствовал, как ее сила собирает по кускам его тело после похмелья, а потом отпускал комментарии о том, что ей «не помешало бы налегать поменьше на тортильи».

Так что да, он был конченым мудаком.

Но у него, судя по всему, был большой член, и он знал, как им пользоваться, так что мне приходилось терпеть его за завтраком куда чаще, чем хотелось бы.

— Лупе…

— Не надо. — Она подняла руку, всё еще не глядя на меня. — Я знаю, что ты собираешься сказать.

— Я ничего не собиралась говорить.

— Ты собиралась сделать то самое лицо. Как будто ешь леденец «Лукас».