— Ну, извини, что доставила тебе столько неудобств, — фыркнула она.

— Я не жалуюсь. Просто это значит, что всё кончено. Мы свободны.

Я провёл ладонью по груди, где раньше сидел этот вечный зуд. Теперь там было тихо.

— «Десяти метров» больше нет? — спросила она.

— Похоже. Но я всё ещё чувствую связь с тобой.

— И как тебе?

— Ты всё ещё храпишь мысленно. Даже так слышно.

Она толкнула меня локтем. Не сильно, но с чувством.

— Ты невыносим.

— Я в курсе. Потому и до сих пор жив.

Лера вышла из портала третьей. Она остановилась на краю крыши, обхватила себя руками и долго смотрела на город, будто не верила, что вернулась. Серебристые крылья были сложены, прятать их у неё пока ещё не было сил.

Майя не бросилась её обнимать. И правильно — это было бы враньём. Она вообще не из тех, кто развешивает сопли, даже когда внутри всё кипит. Я знал это лучше всех.

— Ты имеешь право меня ненавидеть за то, что я изменила твою жизнь, — сказала Лера тихо, не глядя на нас.

— Не совсем чтобы… — начала Майя.

— Я не буду оправдываться. Я выбрала не службу. Я выбрала тебя. И знаю, что мой выбор был правильным, — продолжила Лера.

Майя смотрела на неё — мокрая, растрёпанная — и молчала. Я уже приготовился к буре. Но вместо неё Майя вздохнула и пожала плечами.

— Я тебя не ненавижу, — сказала она. — Благодаря тебе я встретила Даэмона. Но даже о таком стоит предупреждать.

— Спасибо.

— Иди домой. Ты теперь никому не должна.

Лера кивнула и пошла к двери. У порога обернулась.

— Я рада, что всё получилось. Вы молодцы.

— Потом поблагодаришь, — ответила Майя. — Когда я перестану хотеть запустить в тебя тапком.

Лера улыбнулась — слабо, но с чувством. Дверь за ней закрылась, и на крыше снова остались только мы двое и дождь.

— Не убила, — заметил я. — Прогресс.

— Не дождалась, когда тапок под руку попадётся, — отозвалась Майя.

Я расправил раненое крыло. Там, где лезвие вошло в перья, уже не было крови. Свет пробегал по краю раны, как вода по камню. Оставался шрам — тонкий, белый, поперёк самых длинных перьев.

— Дай посмотрю, — сказала Майя.

Я наклонил крыло. Она подошла ближе и осторожно коснулась шрама. Пальцы у неё были холодные от дождя, но прикосновение вышло тёплым.

— Больно?

— Уже нет. Останется метка.

— Расстроился?

Я пожал плечом.

— Свет можно вернуть. Но не без шрамов, — я сложил крыло и глянул на неё. — По-моему, честно.

— Ну, шрамы тебе идут, — сказала она. — Добавляют мужественности. А то ты был слишком красивый, прям как конфетка.

— Ты сейчас делаешь мне комплимент или оскорбляешь?

— И то, и то.

— Очень смешно.

Она рассмеялась и пошла к двери. Я придержал её, и Майя обернулась на пороге, бросив последний взгляд на город.

— Ты красивая, — я не удержался от комплимента.

— Пойдём уже, — отмахнулась она. — К родителям не поедем. Ноги гудят. Переночуем в общаге, в обход Валентины Степановной. Домой не очень хочется.

— Врёшь.

— Конечно, вру. Но мой отец, увидев нас в таком виде может подумать лишнего.

Мы спустились вниз, коридор встретил нас запахом хлорки и старого дерева. Девяносто девятая выглядела так, будто мы выходили за хлебом, а не воевали с архангелом. Всё было на месте: облупленная дверь, кривые углы, надпись на подоконнике. Только теперь это не казалось клеткой, в которую нас заперли по ошибке.

Майя первым делом скинула куртку, и та шлёпнулась на стул мокрой кучей. Крылья за её спиной то ли по её воле, то ли сами втянулись, оставив после себя только лёгкое свечение, как от лампы, которую только что выключили.

— Прятать умею, — удивилась она. — Понятия не имею, как это вышло.

— Небесная магия, — сказал я. — Работает, когда перестаёшь о ней думать.

— Как с икотой?

— Почти. Только если промахнёшься, не икнёшь, а сожжёшь полдома.

Она показала мне язык и ушла к чайнику. Я сел на кровать, откинулся к стене и позволил себе не думать о том, что будет через час. Дождь стучал по стеклу. Чайник шумел. Майя гремела кружками и напевала себе под нос какую-то мелодию.

И вдруг она замерла.

— Даэмон, — позвала она.

— М?

— Я её не чувствую. Связь. Её больше нет.

Я прислушался. Там, где ещё не так давно было тепло, сияла пустота. Её настроение доходило до меня обрывками, а не как раньше целиком, без помех. Мне было тихо и спокойно. И от этого спокойствия хотелось то ли смеяться, то ли сбежать.

— Это плохо? — спросила она.

— Это как раньше, — сухо ответил я.

— Ты вечно отвечаешь так, будто на допросе, — она обиделась и надула губы.

— Я на допросе и есть, — хмыкнул я, закатывая рукава, отмечая, что печати больше нет. — И у меня в груди больше не живёт одна очень любопытная смертная. Хотя какая ты теперь смертная.

Она повернулась с двумя кружками и села рядом, поджав ноги.

— Печати тоже больше нет. Может это всё же плохо?

— Твой чайник вскипел.

— Я серьёзно.

— А если серьёзно, — я взял кружку, — то тебе не о чем волноваться. Всё вернулось в прежнее русло.

Майя закатила глаза, но улыбнулась. И улыбка у неё была не кривая, не усталая, а самая тёплая. Та, за которую я когда-то не по своей воле, а теперь уже по своей, остался бы где угодно.

Утром мы пошли искать Таисию.

Я думал, Майя захочет отомстить. У неё было на это право: Таисия на суде строила из себя жертву и поливала Леру грязью, пока Михаил «гладил её по голове». Но Майя снова меня удивила. Она не пошла к Таисии, чтобы бить. Она пошла проверить, что та жива.

Мы нашли её на заднем дворе университета, у старой скамейки под клёном. Таисия сидела, обхватив себя руками, и смотрела на пустую парковку. Дорогая куртка была мятой, волосы слиплись, но держалась она прямо, как девочка, которой с детства внушили, что сутулиться нельзя.

— Я всё помню, — сказала она, не оборачиваясь. — Весь этот суд. Каждое слово…

Майя остановилась в паре шагов.

— Потому, что тебе не стёрли память.

— Стерли бы, если бы Михаил всё ещё правил! — зло ответила Таисия, после отвернулась и продолжила уже тише. — Но Гавриил, кажется, решил, что свидетелям полезно помнить. Или он просто забыл про меня среди всего этого бардака… Не знаю.

Она помолчала и наконец посмотрела на нас. Уже мягче.

— Я не собираюсь никому рассказывать. Ни про вас, ни про Небеса, ни про то, что видела. Я хочу, чтобы мой отец и я жили спокойно.

Майя села рядом, не спрашивая разрешения.

— Так и будет. Ты как, в порядке?

— Нет, — Таисия хмыкнула. — Я видела архангела и небесные разборки с участием моей соперницы из университета. Кажется, я теперь неделю буду вздрагивать от собственной тени.

— Это нормально, — отмахнулась Майя с загадочной улыбкой на лице.

— С каких пор? — глаза Таисии блестели.

— С тех самых, когда я сама узнала, что этот мир не такой простой, каким кажется. Вздрагивание от тени — это ещё цветочки.

Таисия вдруг засмеялась. Тихо, неровно, но по-настоящему.

— Ты невозможная.

— Я в курсе.

Таисия замялась, подбирая слова.

— Я тогда на суде… наговорила про Леру. Я не знала, что делать. Михаил давил, и я струсила.

— Знаю, — Майя посмотрела на неё. — Ты боялась за отца. Я бы тоже боялась.

Таисия шмыгнула носом и отвернулась.

— Пока, Таисия, — Майя подошла к ней и потрепала по плечу. — Если что — найдёшь меня. Ты знаешь, где я живу.

— И ты вот так просто… простишь?

— А кто сказал про «простишь»? — Майя усмехнулась. — Прощение, Таис, это процесс. А не слово.

Мы оставили её одну. Она сидела всё так же прямо, но я заметил, что руки у неё больше не дрожали. Значит, справится.

Алекса мы нашли там, где я и ожидал, — у репетиционной, в наушниках на шее, с гитарным кофром за спиной. Он заметил Майю раньше, чем она успела что-то сказать, и я увидел, как меняется его лицо. Сначала — радость, а потом…