А в центре, у невысокого каменного круга, стояли Лера и Азазель. На запястьях у обоих горели тонкие наручни из золотого света — красивые, как украшения, и, я знал, такие же прочные, как приговор.
Лера стояла прямо, подняв голову. Азазель — чуть сгорбившись, словно прикидывая, что к чему. Он берег силы, и был готов принять наказание. Но глаза у него были живые. Он верил и ждал, что мы за ними вернёмся.
И мы вернулись.
Майя посмотрела на Веру, на врата, на всю эту белоснежную процессию, и тихо сказала:
— Суд в такую поздноту и у самых дверей. Чтобы ей потом далеко домой не идти?
Я хмыкнул сквозь зубы. Смешок вышел сухой.
— Ты неисправима. Но шутка засчитана.
— Я реалистка.
Я снова глянул на Веру. И холод внутри стал глубже. Она стояла рядом с Михаилом, и не как пленница, не как свидетельница — как та, кто имеет право там находиться. Всё было хуже, чем я думал.
А потом заговорил Михаил.
— Слушается дело, — его голос разнёсся по саду, не повышаясь, но заполняя всё. — О предательнице из числа Хранителей и падшем, пособнике беглецов, посмевших осквернить Небеса ересью с пророчеством.
Он сделал паузу, обвёл собравшихся взглядом. Я видел, как он старается говорить с особым театральным спокойствием. Это злило меня больше всего.
— Выслушаем свидетелей, — продолжил он. — Первый — правитель Цитадели, князь Велиал.
Сбоку от площадки воздух дрогнул. Но это был не разрыв — не рваная дыра между мирами, через которую мы, падшие, привыкли пробиваться. Это был чистый, ровный небесный портал, открытый, как дверь. И из него вышел Велиал.
Я сжал челюсти. Портал — не разрыв. Михаил сам открыл ему путь. Значит, сделка между ними уже состоялась. Или же скоро состоится. Демон не терял время зря. Хитёр.
Велиал ступил на белый камень сада, и его тяжёлый, тёмный силуэт резанул по всей этой белизне, как клякса. Он поклонился неглубоко, больше кивнул, и заговорил. Голос его был вкрадчивым, но в нём дрожала плохо скрытая жадность. Он желал получить своё.
— Я пришёл, как и договаривались, — начал он, бросив короткий взгляд на Михаила, — чтобы свидетельствовать против изменника, посмевшего нарушить порядок в моей Цитадели.
Он повернулся к Азазелю, и глаза его забегали. Я видел это даже отсюда: он не смотрел на того, кого обвинял, — он следил за лицами арбитров, как торгаш следит за весами.
— Этот падший, — Велиал указал на Азазеля, — нанёс ущерб Цитадели. Взломал темницу. Освободил беглецов — того самого Даэмона и смертную девчонку, из-за которой всё и началось. Я благородно поймал их и хотел сдать Небесам во имя порядка, чтобы остановить это безумное пророчество. Но Азазель всё испортил.
Я шепнул Майе, не поворачивая головы:
— Смотри, как он прячет собственный план за словами о благородстве.
— Вижу, — отозвалась она. — Глаза бегают, как у студента на пересдаче.
Велиал закончил и развёл руками, с лицом полным растерянности. Михаил кивнул, изображая благодарность.
— Благодарю, князь. Для вашей же безопасности прошу пройти к вооружённым ангелам.
Велиал прошёл. И встал рядом с теми самыми ангелами, что перекрывали проходы. Я видел, как они сомкнулись за его спиной — не как охрана. Как конвой.
— Это не безопасность, — прошептал я. — Это способ не дать ему сбежать, когда он поймёт, что никакой сделки не будет.
Майя сжала мою руку.
— Нам-то что с того? Он это заслужил.
— Нам с того, что Михаил кинул даже своего союзника. Значит, его слова— пыль. Он не уверен в себе. И это можно использовать против него же самого.
Михаил снова заговорил, и голос его теперь был мягче, почти отеческий. Представ воплощением правосудия, он взмахнул золотым мечом.
— Выслушаем вторую свидетельницу. Смертную, которая видела деяния подсудимой среди людей.
Из-за колонны вышла Таисия.
Она шла собранно, спина прямая, подбородок поднят, и только руки выдавали её — пальцы дрожали. Она была до жути напуганной, но при этом выглядела, как всегда идеально.
И я уже знал, чем всё это закончиться.
Сейчас начнётся истерика смертной.
— Расскажите, — предложил Михаил, — что вы видели. Его меч засиял.
Таисия сглотнула. Её подбородок дрожал. Она явно строила из себя жертву, намного больше той, коей являлась. Она обвела взглядом арбитров, и я заметил, как она нарочно не смотрит на Леру.
— Всё началось с хаоса, — заговорила она, и голос у неё был звонкий, но пустой, как фарфор. — В общежитии стали происходить странные вещи. Меня обвинили в краже. Ложно. Мой отец, директор университета, едва не сошёл с ума от всего, что на него обрушилось. А я не понимала, кто за этим стоит.
Она выдержала паузу, и я уже знал, что будет дальше.
— Теперь я знаю. Это всё была она, — Таисия указала на Леру. — Она всё это время была рядом с Майей, втиралась в доверие, а сама… я не знаю, что она делала, но всё, что ломалось в моей жизни, ломалось, когда она появлялась рядом.
Лера не пошевелилась. Только подняла на Таисию взгляд, и в нём не было ни мольбы, ни ненависти. Усталость. Принятие. И немного света, в котором читалось, что слова той не имеют веса.
— Майя, — прошептал я, не глядя на неё, — не дёргайся.
— Я и не дёргаюсь, — отозвалась она, но я чувствовал, как в ней всё закипает.
Таисия закончила и опустила глаза. Михаил кивнул с таким видом, будто выслушал самую правдивую речь за тысячу лет. Он такие любил. Бедные напуганные смертные и плохие ангелы.
— Свидетельница может отойти, — сказал он. — Ей обещано, что память будет стёрта, а причинённые неудобства — исправлены.
— Стирание — не милость, — процедил я. — Это удобный способ похоронить свидетеля.
— А я думала, ты исправилась, — вдруг сказала Майя. Негромко, но так, что я услышал, как скрипят её зубы. — Я правда думала, что ты больше, чем папина дочка, которая трясётся за свою шкуру.
Таисия, конечно, её не услышала. Она уже шла туда, куда ей указали, — к вооружённым ангелам, к Велиалу, в тот же загон для тех, кто думал, что на этом суде что-то значит.
— Такие не меняются, — сказал я Майе. — Как и твой Алекс. Змеёй останется.
Она напряглась. Я почувствовал это — короткий, острый укол через Печать. Про Алекса было лишнее. Я и сам понял это сразу, как только сказал.
— Прости, — добавил я тише. — Зря.
— Забудь, — отрезала она, не глядя. — Он в прошлом.
И мы оба снова уставились на площадку.
Михаил поднял руку, и в саду стало совсем тихо. Даже глухие фонтаны, кажется, перестали течь.
— Суд услышал достаточно, — произнёс он. — Предательница из числа Хранителей, отступившая от долга, и падший, пособник осквернителей Небес, будут наказаны.
Он посмотрел на Леру, и в его лице не было ничего, кроме холодного удовлетворения.
— Хранителя Леру — распылить дух. Обратить в свет без памяти.
Потом перевёл взгляд на Азазеля.
— Падшего Азазеля — бросить в ад. На самую тяжкую работу. Лишив крыльев.
По саду пронёсся шорох — не ропот, а именно движение, как ветер по перьям. Кто-то из арбитров едва заметно качнулся. Гавриил не шевельнулся, но я видел: его голова чуть повернулась, как будто он слушал не слова Михаила, а то, что за ними.
Рафаил стоял у Ищеек и не поднимал глаз. И это было важнее любого возражения: он сомневался. А если сомневается Рафаил, значит, у нас есть щель.
— Довольно… — начал было Михаил, но не закончил.
Потому что Майя посмотрела на меня — и я почувствовал это раньше, чем она что-либо сделала. Через Печать, без слов, как удар сердца, который пропускает один такт.
Пора.
Она шагнула из-за колонны и выбросила вперёд руку.
Свет ударил в центр площадки — не боевой, не жгучий, а слепящий, как вспышка над стадионом. Ангелы вскрикнули, кто-то прикрыл глаза, кто-то схватился за клинок, не видя, куда бить. На один вдох весь сад превратился в белое пятно.
И в этот вдох я рванул с фланга.
Двое Ищеек не успели даже обернуться. Первому я въехал плечом в грудь, сбил с ног и тут же, не останавливаясь, ударил второго локтем в висок. Оба рухнули, как подкошенные. Я прошёл сквозь строй, разрывая проход к центру, к Лере и Азазелю.
