— Куда мы идём? — спросила она, не глядя на меня.

— Сначала до костра, который тебе не понравится, а потом в ад, — ответил я.

— Откуда ты знаешь, что мне не понравится?

— Потому что там сидит один надменный Падший, с острым языком.

Она споткнулась о камень, и я поймал её раньше, чем она успела клюнуть носом в серый песок. Она не поблагодарила. Просто выпрямилась и пошла дальше, и я почувствовал через Печать, как ей холодно, хотя в Пределе не бывает ни холода, ни жары. Она думала о Лере.

Я не утешал. Я вообще не умел утешать, а если бы и умел, не стал бы тратить слова на то, что впитывает чужую боль, как сухая земля — воду.

Костер Азазель развёл на пустыре, где когда-то, кажется, стоял дом. Теперь от него остался только порог, вросший в землю, да три чёрных балки, торчавших в небо, как рёбра. Азазель сидел на корточках и ворочал палкой угли. Увидев нас, он не встал. Только поднял голову и ухмыльнулся так, что шрам у него на щеке дёрнулся.

— Надо же, — сказал он. — Сам пришёл. Думал, ты скорее на Небеса попросишься, чем ко мне.

— На Небеса мне пока не с чем, — ответил я, усаживая Майю на обломок стены. Она села, расстегнула куртку, и уставилась в огонь пустым взглядом. Она была сама не своя.

Азазель проследил за мной, перевёл взгляд на Майю, потом снова на меня.

— И ты притащил её сюда, — он покачал головой. — Весь Предел уже шепчется, что Даэмон наступил на одни и те же грабли. Дважды.

— Заткнись, — сказал я спокойно.

Он хмыкнул, но тему не развил. Понимал, гад, что я не в том настроении, когда можно цеплять за прошлое. Вместо этого он встал, отряхнул колени и подошёл к нам. Не ко мне — к Майе.

— Дай-ка руку, — сказал он ей.

Она подняла на него мутный взгляд.

— Зачем?

— Проверю, насколько вы друг друга связали. Я же должен понимать, с чем имею дело, если впишусь в эту вашу… прогулку.

Майя посмотрела на меня. Я кивнул. Тогда она медленно, как под водой, протянула ему запястье — то самое, где под рукавом горела Печать.

Азазель взял её за руку.

И тут же отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

— С-с-с, — выдохнул он, глядя то на неё, то на меня. — Это, значит, вот так.

— Что «так»? — спросил я, хотя уже знал.

— Живая Печать, — он ткнул в меня пальцем, потом в Майю. — Ты у неё как заноза, которая пустила корни. А она у тебя… — он помолчал, подбирая слово. — Как кровь.

Майя вздрогнула. Я видел, как дёрнулась её шея, как она сжала руку в кулак и спрятала запястье.

— Умнее ничего не придумал? — спросил я ровно.

— Я тебе не придворный поэт, — отозвался Азазель. — Я говорю как вижу. Связь глубже, чем вы думаете. И снять её так, как ты собирался, не выйдет. Тут даже Гавриил со своим законом застрянет.

Он снова сел у костра, и мы оба какое-то время молчали. Майя смотрела в угли, и через Печать до меня долетала её грусть — такая густая, что хотелось лечь прямо в песок и не вставать.

— Зачем я тебе понадобился, Даэмон? — спросил Азазель тише. — Ты же не поболтать пришёл. Не в твоём стиле.

— Мне нужно попасть к Гавриилу, — сказал я. — Спросить про хранилище душ. Ты пойдёшь от моего имени.

— А почему не сам?

— Потому что меня он пустит под суд раньше, чем я открою рот. А ты ещё не настолько падший, чтобы тебя не пустили на порог с вопросами.

Азазель рассмеялся — коротко, без веселья.

— Это вряд ли. Но попробовать можно, — он глянул на Майю. — А она знает, что ты утаиваешь?

— Она знает достаточно.

— Ну-ну, — он поднялся, потянулся так, что хрустнули суставы. — Тогда договоримся так: я иду к Гавриилу, а вы сидите в Цитадели и не высовываетесь. Велиал даст вам угол.

Он вытащил из-за пазухи что-то маленькое и швырнул мне. Я поймал на лету. Амулет — старый, из тёмного камня, с трещиной пополам, которую кто-то стянул серебряной проволокой.

— Держи, — сказал Азазель. — Вернёшь, когда наступишь на третьи грабли.

— Зачем он мне?

— А вдруг пригодится, — он шагнул в темноту, но обернулся. — И не затягивай с правдой, Даэмон. Такие девочки прощают всё, кроме молчания.

Он ушёл, и стало тихо. Только угли шипели, и где-то далеко, на границе слышимости, перекликались падшие, сторожившие Пустошь.

Майя долго молчала. Потом спросила, не поднимая головы:

— Что ты от меня скрываешь?

— Многое.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — я присел рядом с ней на обломок стены. — Сейчас важно другое. Мы идём в Цитадель. Там переждём.

Она наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, но сухие. Она не плакала — просто держала всё внутри, и это было хуже слёз.

— Лера, — сказала она. — Ты обещал, что мы её спасём.

— Я не обещал.

— Даэмон.

Я вздохнул. Хотелось соврать — легко, как врут смертным, чтобы они перестали трястись. Но она бы почувствовала ложь через Печать раньше, чем я успел бы закончить фразу.

— Скорее всего, её уже судят, — сказал я. — За неповиновение Михаилу. Если она жива, она на Небесах. И если мы доберёмся до твоей души, у нас появится шанс её вытащить.

— Если жива, — повторила она беззвучно.

— Да. Если.

Она отвернулась. И через Печать я почувствовал, как внутри неё что-то надломилось — не сломалось, а именно надломилось, как ветка под снегом. Я хотел протянуть руку. Подойти. Но не стал. Потому что тогда пришлось бы сказать то, что Азазель велел не затягивать. А я не был готов.

— Идём, — сказала она сама. — Раз надо в этот твой ад — идём.

Она встала. Я встал следом. И мы пошли туда, где Предел начинал пахнуть не пеплом, а горячим камнем, — туда, где за серой дымкой угадывались первые стены Цитадели. Границы между адом и Пределом.

Чем ближе к Цитадели, тем тяжелее становился воздух. Он был уже не пеплом — он был раскалённым железом, которое оседало на языке и не хотело уходить из лёгких. Майя дышала ртом, как рыба, выброшенная на берег, но не жаловалась. Только один раз спросила:

— Здесь всегда так?

— Это ещё прохлада, — сказал я. — Дальше будет жарче.

— Умеешь утешить.

— Для тебя всё, что угодно.

Она не ответила. И хорошо. Потому что утешение я бы ей испортил.

Первые стены выросли из дымки внезапно — не ворота, а рваная линия чёрного камня, кое-где сложенного так, будто его швыряли в спешке. Над стеной висело зарево, но не огненное, а багровое, как раскалённый уголёк, присыпанный пеплом. Цитадель не горела. Она тлела.

У ворот нас остановили двое падший и демон. Один — с обожжёнными по краю крыльями, второй — без крыльев вовсе, и в том, как он держался, было больше угрозы, чем в любом оружии.

— Имя, — бросил первый.

— Даэмон.

Он переглянулся со вторым, и что-то в его лице дрогнуло. Не страх. Скорее узнавание, какое бывает, когда смотришь на старую легенду, которую ждёшь.

— Проходи, — сказал он, отступая. — Вас ждали.

— Кто ждал? — спросила Майя, когда мы вошли.

— Все, — ответил страж.

И он не соврал. На улицах Цитадели нас провожали взглядами. Падшие и демоны останавливались, замолкали на полуслове, кто-то кланялся, кто-то плевал под ноги и отворачивался. Один — совсем старик, с истлевшими крыльями, висевшими за спиной, как мокрые тряпки, — схватил меня за рукав.

— Ты пришёл с ней, — прошептал он. — Не с добром ты явился, Даэмон. Ох, не с добром.

— Иди своей дорогой, — ответил я и высвободил рукав.

Майя шла рядом, прижав локти к бокам, и я чувствовал через Печать, как ей неуютно под этими взглядами. Тут на неё смотрели так, будто она была не человеком, а ходячей переменой мира.

— Они знают тебя, — сказала она тихо.

— Давно.

— И не все тебе рады.

— Меня здесь и не должно любить. Я никогда не помогал Цитадели и Падшим вставшим на сторону демонов.

Она ничего не сказала. Но я почувствовал, как сквозь её страх пробилось что-то ещё — любопытство. Она всегда была смелой. За это я её и любил, и впервые сам себе в этом признался.

Цитадель внутри оказалась не городом, а лабиринтом. Улицы то ныряли вниз, то взбирались по ступеням, вырубленным прямо в скале, и везде, куда хватало глаз, в камень были вделаны обломки — куски кораблей, вырванные ворота, части витражей, остатки домов. Падшие и демоны строили границу из того, что упало вместе с ними.