— Спасибо, — произнёс я, пряча документ в карман.

Стоило мне переступить порог, как тяжелая створка захлопнулась за моей спиной, отрезав уличный шум. Внутри здание казалось ещё больше, чем снаружи. Передо мной развернулся высокий вестибюль, где каждый шаг эхом отдавался от стен, а из окон падали косые полосы света. В центре широкая лестница из светлого камня, разделяясь на два марша, уходила наверх, а по бокам тянулись коридоры такой длины, что двери вдалеке сливались в сплошную деревянную стену.

Свернув налево, как посоветовал Теодор, я всё равно умудрился заплутать. Сначала путь мне указал пожилой писарь с чернильным пятном на манжете — он неопределённо махнул рукой куда-то вглубь и сказал держаться зелёных дверей. Затем проводником стала полная женщина с кипой пухлых папок, объяснившая, что нужно миновать галерею и повернуть сразу за статуей.

В итоге я оказался в узком коридоре, где вдоль левой стены тянулись длинные скамьи, забитые людьми. Ближе ко мне, шевеля губами, перечитывал какой-то лист веснушчатый парень в кожаном фартуке, а рядом с ним, привалившись к стене, дремала широкоплечая женщина со свёртком на коленях. В начале коридора справа стоял стол, за которым сидела молодая девушка в строгом сером платье, а перед ней возвышался сухонький старик с торчащими из-под шапки седыми вихрами.

— Ближайшее свободное место через два месяца, — монотонно произнесла она, ведя пальцем по разлинованному листу пергамента.

— Через два месяца⁈ — старик всплеснул руками, отчего его волосы качнулись. — Милая моя, да у меня же изобретение! Вещь, которой в столице ни у кого нет! За два месяца её может кто-нибудь другой оформить, и я останусь с носом!

— Я вас прекрасно понимаю, — девушка вежливо, но совершенно равнодушно улыбнулась, — но раньше записать не могу.

— Да вы хоть спросите! Господин Дорвин должен войти в положение!

— Он принимает строго по записи.

Старик набрал в грудь воздуха, явно собираясь выдать длинную тираду, но обречённо выдохнул и тихо произнёс:

— Ладно, записывайте.

Она сделала пометку. Ворча себе под нос, он прошёл мимо меня, а я сделал шаг вперёд и занял его место перед столом.

— Здравствуйте. Меня зовут Эйден Моррис, я хочу закрепить знак мастера.

— Здравствуйте, — девушка подняла глаза. — На какое время вы записаны?

— Я не записывался.

Её брови сошлись у переносицы, а губы приоткрылись, но я поспешил добавить:

— Теодор Крейн обещал направить поручительство.

Она замерла, несколько раз моргнула и принялась перебирать листы. Через пару минут девушка выудила из-под стопки пергамент, быстро пробежала глазами по строчкам и, уважительно кивнув, поднялась:

— Всё верно. Господина Морриса ожидают в любое время. Прошу за мной.

По скамьям прокатился недовольный гул, но девушка обвела коридор суровым взглядом, и ропот тут же стих.

— Милисса, а нам-то когда? — уже тише спросил кто-то в конце последней скамьи.

— По записи, — отозвалась она.

Я двинулся следом, размышляя о том, как легко одна записка сдвинула очередь, расписанную на два месяца вперёд. Простому члену гильдии травников и алхимиков такое точно не под силу… Значит, Теодор либо занимает там высокое положение, либо обзавёлся здесь влиятельными знакомствами. Впрочем, мне нет до этого дела.

Дойдя до конца коридора, мы поднялись на несколько ступеней и остановились у двери из тёмного дерева. Как только Милисса постучала, изнутри донеслось ворчливое:

— Войдите.

Девушка открыла створку и жестом пригласила меня войти. Сделав шаг за порог, я утонул ступнями в ворсистом ковре оливкового цвета и окинул взглядом просторный, залитый светом кабинет. На полках шкафов вдоль стен, корешок к корешку, теснились многочисленные кожаные папки, выровненные по краю так безупречно, будто их расставляли по нити.

У окна стоял стул с высокой спинкой и потёртым сиденьем, а рядом, на широкой лежанке, спал зверь, похожий на генету, но размером с крупную собаку. Его длинные уши с кисточками на концах были прижаты к шее, вытянутая морда заканчивалась тонкими тёмными губами, а короткую шерсть насыщенного зелёного цвета украшали дымчатые кольца на боках. Два хвоста я не рассмотрел, так как зверь подвернул их под себя.

На тёмно-коричневом столе из массива напротив двери царил такой же безупречный порядок: серебряная чернильница, два пера, развёрнутые остриями в одну сторону, и стопка чистых листов пергамента, аккуратно прижатая тёмным пресс-папье. В добротном кресле сидел мужчина средних лет с гладко зачёсанными волосами и полностью застёгнутым воротом.

— Добрый день, — произнёс я.

— Добрый, — сухо отозвался он, не поднимая головы.

Милисса шагнула следом за мной и произнесла:

— Господин Дорвин, это человек, за которого поручился Теодор Крейн.

Ансельм отложил перо, уложив его точно в промежуток между двумя другими, и наконец поднял голову.

— Что же вы сразу не сказали! — он расплылся в улыбке и указал на стул перед столом. — Друзьям Теодора я всегда рад. Проходите, присаживайтесь.

Милисса склонила голову и вышла, тихо притворив дверь. Я дошёл до стола, стянул с плеч ранец и присел. Когда потёртая лямка легла на ковёр, Дорвин, проследив за ней взглядом, слегка поджал губы.

— Будьте любезны, положите его на стул у стены, — попросил он, указав в сторону окна.

Я поднялся, перенес ранец и вернулся на место. Тем временем Дорвин привстал, поправил под собой сюртук и, расправив плечи, сел. Пододвинув чистый лист, он выровнял его параллельно краю столешницы.

— Итак, внимательно вас слушаю.

Я подался вперёд и положил ладони на колени.

— Я целитель зверей, хозяин лавки в районе Отверженных. Помимо лечения, изготавливаю и продаю лекарства. К каждой склянке привязываю этикетку, где указаны название, назначение, способ, длительность применения и условия хранения. Также всегда пишу, что делать при ухудшении состояния, и добавляю предостережение, если в нём есть необходимость.

Дорвин чуть склонил голову и постучал указательным пальцем по столешнице. В ответ на его молчаливое сомнение я пояснил:

— Как правило, заботливые хозяева, выйдя от целителя, помнят всё до последнего слова. А затем наваливаются повседневные заботы: телега сломалась, ребёнок заболел, работы по горло, и человек половину забывает. В таком случае лекарство дают на глаз, путают дозировку либо бросают лечение, что только вредит зверю. А если перед глазами есть этикетка, хватит и одного взгляда, чтобы всё вспомнить.

За окном по гравию прошуршали шаги, кто-то крикнул, а когда голос стих, в кабинете вновь стал слышен лишь стук пальца по столешнице. Наконец Ансельм поправил и без того безупречный воротник и заговорил:

— Знаете, ко мне в месяц приходит десятка полтора мастеров, и почти каждый просит закрепить за ним знак, чтобы соседний ремесленник не делал такой же завиток на своей продукции, — он откинулся на спинку кресла. — Но ваша задумка прежде всего полезна людям, так что я принимаю её на рассмотрение. И раз уж за вас поручился господин Теодор, обещаю управиться в короткий срок.

— Благодарю вас, — искренне сказал я.

— Не благодарите раньше времени, — Ансельм вновь подался к столу, выдвинул ящик и, перебирая листы, заговорил, не поднимая головы: — От вас необходимы образцы, письменное описание процесса изготовления и пошлина в размере…

Его прервал резкий стук. Дверь тут же приоткрылась, и в кабинет протиснулся сухопарый писарь с кипой папок под мышкой.

— Господин Дорвин, по мельничному делу нужна ваша подпись.

— Положите документы на угол стола, — не глядя, отозвался Ансельм.

Подойдя к нам, писарь выудил из-под мышки одну папку и разместил её у края столешницы. Она тут же скользнула, но он успел её перехватить, поправил и быстро удалился, аккуратно притворив за собой дверь. Едва створка закрылась, Дорвин вынул из ящика узкий лист с длинными столбцами цифр, повёл ногтем сверху вниз, дважды вернулся к одной строке, пошевелил губами и поднял на меня взгляд.