Весь путь мы ехали молча. Она смотрела в окно, я — на дорогу. И это так странно, что она не проронила ни слова, будто понимала, что у наглости тоже есть границы. Я остановился у магазина, и Василиса в свойственной ей манере поклонилась, насколько позволил ремень безопасности. Потом вышла и произнесла через открытую дверь:

— Я попросила маму больше вас не беспокоить. Даже если меня съедят бездомные собаки или украдут маньяки, вы об этом не узнаете. Спите спокойно, Никита Сергеевич.

И захлопнула дверь, не дождавшись ответа. Правда, я ничего не собирался говорить. Мне просто нечего было сказать. Лишь улыбка на её ребячество заиграла на моем лице.

Днем снова Кирилл заявился ко мне на работу, по-королевски развалился в кресле возле администратора и разрешил мне закончить свои дела. Стоило ли мне ему сказать, что я вообще-то и не собирался бросать своих клиентов ради него? Поведение брата начинало раздражать — то появляется без предупреждения, потом исчезает на несколько дней и снова приходит, как ни в чем не бывало. Никакой ответственности, никакого понимания, как устроен взрослый мир. Ещё один эгоист, думающий, что все вокруг так и рвутся решать его проблемы.

Я спокойно доработал смену, без спешки принял душ и вышел в тот момент, когда Катя уже сидела на подлокотнике кресла, а этот жук строил ей глазки. И когда он стал дамским угодником, если в юности рядом с ним никогда не было девчонок? Или я просто не замечал, настолько был занят собой?

— Не хочу домой, давай покатаемся? — сказал Кирилл, усаживаясь в машину.

Я молча вырулил с парковки и повел машину в сторону набережной. Пусть я давно перестал бояться отца, в квартире напряжение никогда не отпускало меня. Каждую чертову минуту я ждал от него удара в спину и был уверен, что он на это способен. Все эти годы я держу закрытой дверь в детство, в свои страхи и унижения, боясь отпустить ручку. Кажется, что стоит расслабиться, и всё вернется, я снова стану маленьким и беспомощным. Отец как подкроватный монстр — вроде понимаешь, что его не существует, но сомнение есть, поэтому торопишься спрятать ноги под одеялом.

Может, дело в самой квартире. Каждый её уголок, каждый предмет мебели пропитан нашими страхами настолько, что они почти умеют разговаривать. Слишком много воспоминаний связано с этим местом. Слишком трудно забыть годы тирании и боли.

Я остановил машину на парковке у набережной, но не предложил прогуляться. Старый пирс теперь ещё больше теребил мою душу, и вряд ли я буду приходить туда добровольно. Давно надо было расстаться с этим местом, отпустить его так же, как и Василису. А я приходил, всё пытался что-то увидеть или понять.

Работать без выходных — очень плохая идея. И дошло до того, что старший по смене принудительно отправил меня на выходные. Произошло это после того, как я от усталости грохнулась на коробку с яйцами на складе. На первый раз обещали простить мою оплошность, но при условии, что два дня не будут видеть меня в магазине. И вот я пришла, рухнула на кровать, включив свет, и сразу вырубилась, даже не переодевшись. Проснулась уже утром, с горящей лампочкой на потолке и в кофте Никиты.

Я уставилась в стену перед собой и разглядывала несуразный рисунок на белых обоях, которые не менялись лет десять точно. Какие-то круги, внутри них волны, квадраты и странные фигуры. В середине стены на скотч приклеена картина, сделанная моими руками в тот период, когда я пыталась научиться рисовать. Так и не научилась, потому что усидчивости во мне не было никогда.

Улыбнулась, вспоминая, как сидела над этим рисунком, старательно выводила каждую линию карандашом. Получалось неплохо, и я хотела закончить пейзаж до вечера. Но из приоткрытого окна донесся настойчивый голос Ника:

— Васька, ты уснула что ли?

Я отложила карандаш и выглянула в открытое окно. Друг стоял возле дома и улыбался, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Что трубку не берешь? Я думал, ты умерла.

— Не дождешься! — ответила я и кинула в него карандаш.

Он увернулся, поймал в воздухе карандаш и засунул его за ухо.

— Гулять идешь?

Я обернулась на незаконченный рисунок. На белом плотном листке уже были выведены река и дерево, осталось дорисовать дом. Стащила рисунок со стола и показала Нику. Он внимательно посмотрел на мои старания и кивнул.

— Бери с собой, там дорисуешь. Я помогу тебе. У меня вот… — Он достал карандаш и показал мне. — Даже карандаш есть.

— Ты? Да ни за что! Ты свою фамилию разборчиво написать не можешь.

— Так ты идешь, Пикассо? Жарко, я купаться хочу.

Я замешкалась. Вроде собиралась сегодня остаться дома и добить уже этот злосчастный рисунок, а ещё обещала маме убраться в квартире.

— Ладно, я пошел без тебя! — крикнул Ник и махнул рукой.

— Стой, паршивец! Куда ты без меня собрался! — спохватилась я. — Жди меня тут, я бегу.

Довольный Ник замер у подъезда, а я бросилась собираться на речку. Рисунок и уборка подождут, на улице намного интереснее.

Рисунок я в итоге дорисовала через пару недель, когда устала перекладывать с места на место. Домик получился некрасивым и нелепым, потому что рисовался в спешке и нехотя, но главное результат!

Я поднялась с кровати, распахнула окно и выглянула во двор. Меня никто не ждал, не звал гулять, и только яркое солнце было единственно похожей деталью с тем днем. Как бы сложилась жизнь, если бы я осталась? Не потеряла бы друга, близкого человека, ценность которого в полной мере я осознала только сейчас.

Я обвела взглядом двор и остановилась на машине Ника. Так, сегодня суббота, значит, у него выходной. Может, мне стоит найти к нему подход с другой стороны? Внезапная мысль озарила мою голову: пирог! Все мужчины любят пироги, и я смогу показать свою заботу о нем. Обрадовавшись своей сообразительности, я побежала на кухню.

Признаться себе в том, что готовить я так не научилась, стоило до того, как затевать возню с тестом. И можно же было начать с простого — салат нарезать, запеканку сделать или что-то ещё, что не требует испачкать всю кухню в муке. Благо, что настойчивости во мне намного больше, чем опыта в приготовлении выпечки, поэтому я упорно месила тесто, следуя инструкции из интернета.

Наконец, не очень ровные, совсем некрасивые пирожки легли на противень, и я запихнула их в духовку. Выставила нужный режим и, посмотрев на учиненный беспорядок, начала приводить кухню в первоначальный вид. Если мама увидит, что я сделала с чистотой, которую она оставила, в лучшем случае упадет в обморок. И, пока пирожки румянились и вкусно пахли в духовке, я с уже хорошим настроением оттирала муку отовсюду.

Я переживала, что Никита уедет, не дождавшись моих теплых, заботливо приготовленных пирожков. Приходилось постоянно бегать к окну и проверять его машину. Она стояла на месте и не двигалась, лишь моргала красным огоньком сигнализации.

Когда до окончания таймера оставалось пять минут, я снова выглянула в окно, и вытаращила глаза. Никита копался в двигателе! Это был мой шанс отдать ему пирожки, не сталкиваясь с родителями или Кириллом. Не придумывая, зачем я это сделала. А так всё складывалось удачно, и я поторапливала и духовку, и таймер.

И вот, часы оповестили, что пора доставать свое творение. Я быстро вытащила горячий противень и обожглась всего пару раз. Покидала пирожки на тарелку, прикрыла их чистым полотенцем и побежала на улицу. Запах стоял настолько вкусным, что я с трудом удержалась, чтобы не слопать парочку по дороге.

Во дворе я осторожно подошла к Никите, вцепившись пальцами в уже горячую тарелку. Он увлеченно копался под капотом машины, и точно не ожидал меня, потому что слегка вздрогнул, когда я оказалась рядом. Посмотрел на меня, потом на тарелку.

— Я пирожки напекла, много получилось, увидела тебя. — Волнение в голосе едва удавалось скрыть. — Хочу тебя угостить.

Никита слегка прищурился и выпрямился. По его каменному лицу трудно было угадать — о чем он думает.