Мучая себя мыслями, я ехал к Наде после работы с пакетом продуктов. Долго скрывать от неё, что Кирилл дал заднюю, не мог, и нужно было какое-то удобное, правильное решение для всех. Во мне жила крохотная надежда, что она все же послушает меня, не станет упираться и согласиться на мое предложение.

Надя встретила меня с легкой улыбкой и пригласила в номер. Комната оказалась небольшой, тесной и скучной. Кровать, шкаф и стол — базовый набор мебели, чтобы провести здесь пару дней.

— У меня ещё есть продукты, — заговорила Надя, стесняясь забрать у меня пакет.

— Пусть будут, — отреагировал я и поставил еду на стол.

Она смяла пояс цветастого платья и посмотрела на меня с надеждой. Ждала, что я пришел с хорошими новостями, с обещаниями, каких дать не мог.

— Ему нужно ещё немного времени, — снова соврал я.

Надя кивнула и опустила грустный взгляд на пол.

— Я поняла. Поняла.

— Живи пока здесь, потом перевезу тебя на квартиру, там получше будет.

Она покачала головой, зная, что я вру. Что не нужно Кириллу время, и он уже все решил за себя и за них обоих. И это хуже всего — когда от твоих поступков зависит жизнь других людей.

— Я подумала, Никита. Мне нужно вернуться.

Надя медленно вернула взгляд ко мне, и в нем было столько решимости, что мои уговоры окажутся пустым звуком.

— Он одумается, пока ему страшно, но он поймет.

— Три месяца он уже думает. Три! Из них один бегает от меня. Думаешь, я совсем глупая?

— Я этого не говорил…

Она хмыкнула и зажмурила глаза, пряча слезы.

— Пятнадцать лет со дня смерти родителей я жила с бабушкой, которая каждый божий день повторяла, что я обуза, что я её наказание. И ты предлагаешь мне снова стать чьей-то обузой? Принимать помощь, которую не заслужила?

Надя смахнула слезы с лица, а я не находил слов. Что я мог сказать ей? Что все будет хорошо? Что мне не сложно? Это равносильно тому, что сказать мне — тебя больше никогда не бросят. Я бы плюнул этому человеку в лицо, потому что не верю в это.

— Спасибо тебе. Ты замечательный, но я не останусь. А Кирилл… — Надя сглотнула и уставилась в стену за моей спиной. — Я не осуждаю его. Я тоже не готова. Если бы он сразу сказал мне об этом, я бы… я бы поступила иначе. Может, потом совесть съела бы меня, но сейчас я не смогу дать этому ребенку ничего. Рядом с моей бабушкой он вырастет таким же, как я, а плодить несчастных людей та еще глупость.

Я не мог заставить её остаться, насильно закрыть в этой комнате. Но сердце рвалось на кусочки от её слов, от понимания, насколько она права. И от осознания, что ребенок ещё не родился, а уже несчастен.

— Послушай. — Я взял Надю за плечи, заставляя смотреть на меня. — За номер заплачено, у тебя есть ещё неделя. Вернуться к бабушке ты успеешь в любой момент. Давай так — если до конца недели ничего не изменится, ты уедешь.

Утром я рассказала родителям, что планирую накопить денег и уехать обратно в столицу. Они отреагировали настолько спокойно, даже равнодушно, что мне захотелось найти свое свидетельство о рождении и ещё раз убедиться, что передо мной мои настоящие мама и папа. В кухне не прозвучали слова вроде «подумай», «зачем тебе это», «ты уже обожглась» или мое любимое «мы тебе поможем». Ничего. Они просто сказали, что хорошо, я сама должна решать.

А ирония заключается в том, что я так рвалась к самостоятельной жизни, а когда получила её, то ощутила пустоту. Я не думала, что самостоятельность ощущается как равнодушие со стороны близких. Другие бы на моем месте порадовались, что родители не лезут, позволяя набивать синяки, но мне показалось, что они просто вычеркнули меня из своей жизни. Нет, я готова идти сама, но, чтобы рядом была протянутая рука, готовая подхватить в любой момент. А они просто решили не вмешиваться.

С разумной стороны я понимала, что им нечем мне помочь. Финансово они никогда не поддерживали меня, в выборе института не помогали. Но хотя бы слова могли бы произнести, чтобы я знала, что не одна.

К обеду на работе я немного успокоилась. Подумаешь, я же взрослая уже, и Ник был прав — мир не крутится вокруг меня. Родители дали мне то, что могли, довели за руку до совершеннолетия и отпустили в свободное плавание. Без контроля, без претензий и нравоучений. Это лучше, чем заставлять своего ребенка делать то, что он не хочет, как было со многими моими друзьями. Правда, недавно я встретила бывшую одноклассницу, как раз из такой семьи. В свои двадцать шесть она занимает должность менеджера, имеет собственную квартиру, купленную родителями, и машину. Выглядела счастливой. А я, которая так хотела принимать решения без участия других, стояла уставшая, разбитая, с коробкой шоколада в руках. За душой — ни гроша, кроме запланированной зарплаты.

В обед я снова устала не от работы, а от мыслей. Ушла в подсобку, чтобы попить кофе и проверить телефон. У Никиты теперь есть мой номер, а ещё он обещал забирать меня с работы, и я надеялась увидеть от него сообщение. С вопросом как дела или предложением приехать вечером. Или снова поворчать на что-нибудь.

Возле стеллажей мыла полы теть Маша. Я поздоровалась с ней, а она опять сделала вид, что не знает меня. Не стала мучить её и задавать себе очередные вопросы о том, что происходит в их семье, и ушла в столовую. Но, проходя по складу, ноги заставили меня остановиться. Возле разобранного холодильника крутил отверткой отец Никиты.

Я хотела пройти мимо, незаметно прошмыгнуть в столовую, но он невовремя заметил меня и поднял голову.

— Здрасьте, дядь Сереж, — выпалила я быстро и взволнованно.

— Здрасьте, — ответил он и пару секунд вглядывался в мое лицо, пытаясь вспомнить, где он меня видел.

Не знаю, вспомнил или нет, но снова вернулся к починке холодильника. Я шла, затаив дыхание, до самой кухни. И что это со мной? В детстве нас могли поругать за хулиганство, а сейчас-то мне нечего бояться. Но перед глазами тот день, когда он грубо нависал над своей женой, а во мне поселился червячок сомнения — не все в этой семье гладко.

Сообщений и звонков от Никиты не было ни в обед, ни вечером, ни после окончания смены. Я разочарованно смотрела на экран телефона, но написать сама не решалась. Он обещал. Он никогда не бросал слова на ветер.

До самого выхода убеждала себя, что он мог забыть или забить. Имел полное право и ни на первое, и на второе.

Под бешено стучащее сердце вышла на улицу и сразу впала в ступор, не в силах сделать ни шага. Он приехал. Он правда приехал. Без звонка, сообщения, предупреждения.

Никита копался в телефоне, не замечая меня. Свет от экрана падал ему на лицо, и оно не хмурилось, не злилось. Казалось расслабленным, спокойным, и я не могла оторвать взгляд. Он стал похож на прежнего Ника, только смотрела я на него другими глазами. Это странные ощущения — я вроде вижу своего старого друга, с которым мы выросли, но смотрю не я, не Васька, а кто-то другой.

И не то, чтобы мне симпатизировала только его внешность, хотя он, безусловно, хорош. А когда он, симпатичный парень, стоит в полночь на парковке и ждет меня. Не просто кидается словами «как ты будешь добираться?», а приехал. И это после того, как я обидела его, как оставила здесь, выбрав другую жизнь. Это тот человек, который протянет руку всегда, в любой момент, потому что по-другому он не умеет.

Когда я собиралась уезжать в столицу, то за советом пришла сначала к Нику. Даже родители не знали о моих планах, потому что я переживала, что не смогу.

— Ты что, Вась, — сказал он мне тогда. — Ты же вон какая пробивная. Что значит не получится? У тебя не может не получиться.

Он помогал мне готовиться к экзаменам, первым смотрел результаты, потому что я боялась. Радовался тоже вместе со мной.

И вот, спустя много лет, он снова здесь, снова рядом. Я рассказала ему, что происходило у меня эти годы, а он — нет. Он готов распахнуть душу, чтобы я вошла, но ничего не трогала. Готов быть рядом, но недостаточно. Слишком много «но» между нами, вот только пока он двигается мне навстречу короткими, неуверенными шагами, а я пру, как танк. Потому что он нужен мне. Любой он — юный Ник или взрослый Никита, к которому тянет уже совершенно не по-детски.