— Как доехала? — Мама забрала у меня сумку и обняла.

Я смогла лишь кивнуть, утыкаясь лицом в материнское плечо. Родители знали, что я вернусь и почему — тоже знали. Все эти чертовы шесть месяцев ежедневные звонки от мамы были глотком воздуха в том аду, куда я попала по собственной вине. Просила держаться, уговаривала остановиться, пока меня совсем не утянуло в бездну долгов и безнадеги. Но разве я когда-нибудь слушала их? Ни в восемнадцать, когда уезжала учиться, ни в двадцать шесть, когда с позором возвращалась.

— Иди в душ, переодеваться и будем ужинать. Папа скоро приедет с работы.

Мама отстранилась, провела ладонями по моим щекам, улыбаясь так, словно я в отпуск приехала, а не насовсем. Они не видели трагедии в том, что случилось. Подумаешь, не получилось, есть же куда приехать, где тебе всегда рады. Может, так оно и есть, только я проиграла. Я рухнула с пьедестала, куда так долго и упорно забиралась. И в этом моя личная трагедия.

В комнате не изменилось ничего. Сохранились мои книги, рисунки на стенах. Но я испытала не ностальгию, а траур по жизни, которую не получила. Все эти восемь лет будто прошли зря, несмотря на полученное образование и опыт.

Я вытащила с полки свой ежедневник и открыла на первой странице. Из него сразу вывалилась фотография — мы с друзьями на пикнике в лесу. У меня открытая, широкая улыбка, смеющиеся глаза, потому что Ник невовремя рассказал анекдот, и я не успела успокоиться. Он — рядом и тоже с вытянутым лицом. Пальцем провела по нашим фигурам, вспоминая свои семнадцать лет, когда всё было так легко и просто. Единственной серьезной проблемой становилась поломка велосипеда или позднее возвращение домой.

Я присмотрелась к фотографии. На ней моя юная версия сжимает больной от смеха живот руками, завалившись плечом на Никиту. Мы единственные из семи человек, кто сидел так близко друг к другу. И так было всегда. Почти с рождения вместе — гуляли, учились кататься на великах и коньках. Если бы попали в один класс, то наверняка и сидели бы за партой тоже вместе.

Как он живет? Каким стал? Я ведь совсем ничего не знаю о взрослом Никите. Мы перестали общаться через пару месяцев моего переезда — жизнь в столице засосала меня, и переписки медленно сошли на нет. Интересно, он помнит обо мне? Женился ли? Я не знала. И никогда не спрашивала у родителей. Он тоже не звонил, решив оставить нашу дружбу в прошлом. А сейчас, когда я пережила крах, мне бы очень хотелось хоть на миг вернуться в юность и получить поддержку от лучшего друга. Такую, какую всегда давал Никита.

Ужин прошел в разговорах. Отец рассказал о работе, мама — местные новости. Я слушала их, но ловила себя на мысли, что почти не вникаю в смысл. Они не спрашивали обо мне, боясь сделать хуже. Наверное, так лучше — говорить о своем провале я была не готова. Тем более, что они знали всю историю с самого начала. И как я через собственную голову перешагнуть пыталась, и как провалилась из-за собственных амбиций.

После ужина я отправилась на прогулку — посмотреть город, пройтись по когда-то любимым местам. И ноги сами, без моей мысли, привели меня на пристань. На то самое место, где я когда-то прощалась со старой жизнью.

Речка обмельчала, и деревянный пирс с проломанными досками уже не утопал в воде, а твердо стоял на берегу в окружении высокого камыша. Я не рискнула подходить к нему, оставшись наблюдать со стороны. Воспоминания одно за другим приходили ко мне, как кадры в кинофильме. Вот мы прыгаем с пристани, и от прохладной воды кожа сразу покрывается мурашками. Вот сидим на деревянном настиле, болтая ногами. На этом месте срывались маски, и можно было говорить о чем угодно.

А теперь это пустая, заброшенная пристань, безжалостно сломанная кем-то. Мы берегли её, пытаясь сохранить наше место как можно дольше, чтобы снова и снова приходить сюда. И вот я опять здесь, но теперь одна. После череды неудач, после взлета и падения, вернулась на речку, где находила утешение в компании лучшего друга.

Я закрыла глаза, подставляя лицо прохладному осеннему ветру и возвращаясь в прошлое. Те же звуки природы, те же запахи. Если не видеть пристань, то кажется, что ничего, кроме меня, не изменилось.

Она вернулась. Не сном, не наваждением, а настоящей, из плоти и крови. В тот момент, когда я сумел отпустить и её, и мечты. Вернулась, чтобы снова вырвать сердце, что недавно удалось собрать из осколков.

И увидел я её не просто во дворе дома или на улице, а на том самом месте, куда я прихожу каждый день. Это больше не наше место, оно только мое. Потому что лишь я остался от прошлой жизни. Точнее, сломанная версия меня.

Но хуже всего то, что её светло-зеленые глаза совсем не изменились. В них та же детская наивность, озорной огонек, словно мы опять придумываем развлечение на вечер. А сама стала другой. Взрослее, красивее, тоньше. Я узнал её по золотистым волосам — ровным, как стекло, падающим до поясницы. Должен был уйти сразу, едва заметив стройную фигуру, но не смог.

Вернулась. Зачем? Я давно попрощался с ней, давно смирился, что в тот день мы увиделись последний раз, а отправленное мной сообщение восемь лет назад так и останется без ответа.

Она хотела обнять меня, но я не позволил. И не потому что не хочу этого. Просто я больше не тот наивный мальчик, которого можно было держать рядом с собой, как игрушку, а потом бросить. Теперь я сломанный взрослый, понимающий — всего одно объятие вернет меня назад. А я больше не хочу болеть. Хватит.

Я шел к машине, сжимая руки в карманах. Не хотел думать, что теперь буду видеть Василису чаще, чем эти восемь лет. Лучше бы она не приезжала.

В машине оказалось тихо и тепло. Я смотрел через лобовое стекло на набережную, пытаясь собрать мысли в кучу. Пытаясь убедить себя, что у меня теперь другая жизнь, почти полноценная и спокойная. Вот только перед глазами тот самый день.

Пристань. Вечер. Тишина. Я хочу сказать Васе, что люблю её, но она снова говорит о Москве. И я понимаю, что не время, не сейчас. Все равно мое признание ничего не изменит, я скажу ей позже, когда она приедет на каникулы или вернется насовсем. Она так и не узнала, как сильно меня обидела гравировка на брелоке. Так и не поняла, что она всегда была моим якорем.

Мы выросли с ней в одной песочнице. Трудно сказать, когда начали дружить, но в детском саду уже вместе гоняли мяч. В школе прогуливали уроки. И так было до тех пор, пока я не понял, что Василиса для меня больше, чем друг. Мне тогда исполнилось шестнадцать, и этой мысли я испугался. Она резко изменилась, из вечного лохматого и чумазого гадкого утенка превратилась в прекрасного лебедя. А потом начала встречаться с одноклассником. Вот тогда-то я и понял, что жжение в груди — это ревность.

Пытался остановить себя, убедить, что не могу любить друга. Но в тот момент я нуждался в этих чувствах, потому что их не было дома. Я боялся признаться, чтобы не разрушить дружбу — потеряй я её, потерял бы и себя.

Когда она уехала, я думал, что всё, от разлуки уйдут и чувства. Но каждый день приходил на наше место, даже понимая, что тоска делает только хуже. На протяжении трех лет, после учебы, я проводил на пристани не меньше часа. Думал, вспоминал и болел. Потом меня забрали в армию, и я облегченно выдохнул — там точно будет не до любви. Но снова ошибся. Я хотел написать Васе письмо, рассказать о службе. Так и не отправил. А когда вернулся домой, первым делом пришел к реке.

Я провел ладонью по лицу, убирая воспоминания. Мысли, от которых дрожь пробирает до кончиков пальцев. Завел двигатель и поехал домой. Туда, где мысли обретают собственный голос.

Дома меня встретила мама — как всегда, уставшая, но с улыбкой на лице. Она сильно состарилась, и для своих пятидесяти лет выглядела плохо. Не носила макияж много лет, а застиранный домашний халат имел больше заплаток, чем самой ткани. Жизнь в этом доме давно остановилась, менялась только внешность людей, которые притворяются друг другу родными.