— Я могу отвезти тебя в гостиницу, — предложил я, видя, что Кирилл не может двинуться с места.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Пора посмотреть своим страхам в лицо.

Я прошел в квартиру первым, Кирилл семенил следом и почти наступал мне на пятки. На кухне, держа в руках газету, сидела мать. Она никогда не ложилась спать, не дождавшись меня с работы, даже если я сильно задерживался. Не звонила, не показывала беспокойство. Просто ждала. Думаю, если бы я уехал на пару недель из города, она бы это время провела здесь, за кухонным столом. Это был её ритуал, и я никогда не спрашивал — зачем она это делает. Боится идти в комнату к отцу, пока меня нет? Переживает, что я больше не вернусь? Я не хотел думать, что второе, потому что это окончательно привяжет меня к ней. И я больше никогда даже не смогу мечтать о свободной жизни вне этой старой квартиры.

Мама медленно поднялась со стула и, увидев Кирилла, на её глазах заблестели слезы. Она не подошла, не обняла его, лишь вцепилась в край стола пальцами, будто боялась упасть.

— Мама, — дежурно произнес Кирилл и не двинулся с места.

Немного помешкал и поставил на стол пакет с тортом, который он купил в магазине. Поставил как что-то незначительное и необязательное. Небрежно, словно внутри мусор, и нужно вынести его на помойку.

Мама не взяла пакет. Она смотрела на Кирилла, и её нижняя губа слегка вздрагивала от невыплаканных слез. Подходить не решалась, потому что знала, что столкнется с холодной стеной. С безразличием в лучшем случае. Но вероятнее всего, Кирилл просто оттолкнет её, как сделал после возвращения с армии.

Мне было жаль обоих. Мать — за то, что так и не получила любви ни от кого из близких. Кирилла — за сломанное детство. За страхи, от которых он был вынужден сбежать так далеко, насколько позволили обстоятельства. Будь у него в тот момент больше денег, он бы улетел на противоположную сторону планеты, даже если там — самая глубокая точка в океане.

— Ужи… — начала мама и сглотнула собственные слова, вставшие в горле горьким комом. — Ужинать будете?

— Будем, — ответил я за двоих и подтолкнул Кирилла к столу.

Он осторожно сел, заняв только край стула, готовый в любой момент сорваться и убежать. Напряженный настолько, что, если его толкнуть, он в такой же позе свалится на пол.

Я же развалился на стуле, как обычно. Мне бояться было нечего — свои страхи я давно поборол. Намного больше я боялся своих чувств — эту тупую жалость, что мешает мне нормально вздохнуть.

Когда в столице я совмещала учебу с работой, и спала по пять часов в сутки, думала, что это тяжело. Оказалось, что это были цветочки. На учебе я хотя бы сидела во время пар, иногда даже вздремнуть удавалось. Сейчас двенадцать часов на ногах высасывают все соки.

Нет, я могу взять выходные, и они мне даже полагаются по графику, но чем меньше я отдыхаю, тем быстрее накоплю денег, чтобы вернуться в столицу. Попробовать ещё раз, начать всё с начала, пойти другим путем, чтобы не наступить на свои же грабли. И только эта мысль бодрила меня всю первую неделю работы в магазине. Когда накатывала усталость, я вспоминала шум Москвы, и сил становилось больше.

Я уеду. Я обязательно уеду отсюда, но начну свое дело по малой дуге, не замахиваясь на крупное. Вечерами, пока ехала в такси или шла пешком до дома, смотрела квартиры, подыскивала район, где можно снять комнату экономно и разумно. Простые расчеты давали понять — пару месяцев работы здесь откроют мне дверь туда. А там я уже не упущу свой шанс. Не получится бизнес, найду простую работу. Главное, уехать.

Родители молчали. Вокруг меня все молчали, будто меня нет. Старые знакомые, увидев в магазине, приветливо улыбались, а за спиной кривили лицо. Все знали, что я уезжаю в столицу. Все завидовали мне. А теперь то, чем я так активно хвалилась всем, кому только могла, ударило меня по голове.

Каждый день после работы я выходила на улицу и, опуская взгляд, шла к такси или в сторону дома. Но краем глаза, сама того не контролируя, искала ту самую черную машину. А когда выходила во дворе, то видела её на парковке. Глупо это — пытаться вернуть то, что давно погибло. Но свое обещание я сдержала, и не подходила к Нику, даже когда видела его возле дома.

Жизнь закрутилась в дне сурка — монотонно, настойчиво, болезненно. Каждый новый день не отличался от предыдущего даже погодой. Дни недели смешались в одно пятно, и я перестала их различать спустя неделю работы. Лишь обводила цифры на календаре, отсчитывая время до своего освобождения.

Возможно, Никита прав, и я слишком зациклена на себе. Возможно, не прав, и я просто пытаюсь не стоять на месте. Возможно, он никогда не понимал меня. И в последнем самая горькая ирония — он одобрил мой выбор, он не захотел поехать со мной. А потом… Потом он нашел повод, чтобы скрыть свое желание порвать дружбы за обидой.

Я злилась. На его безразличие, на то, что он не прав. Но в глубине души, там, где обычно прячется самое сокровенное, меня грызла тоска. По утраченной дружбе и теплу между нами, по человеку, что всегда был моим костылем. И от непонимания того, как мы смогли все это просрать, я злилась ещё больше.

Я раскладывала пыльный товар на полки, вытирая тряпкой, от которой уже чесались пальцы. Мимо ходили люди, о чем-то разговаривали, жили своей жизнью. Я шла вдоль полки, подкладывая печенье, пряники и шоколад, и от их вида уже поднималась тошнота. Кажется, я больше никогда не буду есть сладкое. Остановилась у края стеллажа и краем уха услышала тихий разговор в другом ряду. Меня это не касалось, но почему-то голос показался мне странно знакомым.

— …сама виновата, — грубо произнес мужчина.

За словами последовала тишина. Я замерла у стеллажа, прислушиваясь к разговору, не понимая своего интереса.

— Это моя квартира! — снова заговорил мужчина. — И в любой момент могу выгнать вас на улицу!

— Я знаю, — испуганно проговорила женщина.

— Ты знаешь, что будет в этом случае. Твой сынок бросит тебя, и ты останешься жить на улице!

— Я знаю, — повторила она.

Наступила тишина. Я аккуратно подхватила коробку и прошла к следующему ряду, кидая быстрый взгляд на говорящих. Внутри похолодело так резко, будто меня засунули в морозильник. Возле полки стояли родители Ника.

Прошмыгнув мимо них, я остановилась за стеллажом и аккуратно выглянула на них. Отец Никиты нависал над теть Машей, а она сжалась, уставившись взглядом в полку.

— Сколько он тебе денег дает? — снова заговорил отец.

— На… на продукты.

— И всё?

Она быстро кивнула.

— Значит, покупаем экономно, — спокойно произнес отец.

— Он поймет…

Отец открыл рот что-то сказать, но рядом появились люди, и он промолчал. Расслабленно засунул руки в карманы брюк и пошел вдоль полок, оставив жену одну. Она почти сразу поплелась за ним, толкая полупустую тележку.

Я вернулась к работе, но руки резко перестали слушаться меня. Упаковки выскальзывали из пальцев, в ушах стоял испуганный голос женщины. Что это было: семейная ссора или привычный диалог? Мой отец никогда так не разговаривал с матерью, она могла повысить на него голос, но он — нет.

Усталость и головная боль от недосыпа мешали думать. Проходящие мимо люди, начальство, коллеги и дотошные покупатели — тоже. Мозг пытался разложить по полочкам услышанное, подсказать мне ответ на кучу вопросов, возникающих, как вспышка света, но я не могла сосредоточиться. Только твердила про себя — что-то не так, что-то происходит, но сразу останавливалась от преждевременных выводов.

Так и не сумев совладать с головой, я ушла с работы на час раньше, но домой не поехала. Такси доставило мое уставшее тело на набережную, к причалу, где раньше хорошо думалось.

Ночь уже опустилась на город. Темному рассекали только тусклые фонари и неполная луна, выглядывающая из-за плотных туч. Осенняя прохлада бодрила, заставляла кожу покрываться мурашками и жалеть, что не взяла с собой кофту. Но сейчас не это было важным.