Я уткнулась в кружку, откуда поднимался теплый кофейный пар, касаясь лица. Настроение было странным — хотелось плакать и ничего не делать одновременно.

— Василиса, что у тебя случилось? — тихо спросила мама, вырывая меня из пустоты.

Я медленно подняла голову и посмотрела в материнские глаза, смотрящие с беспокойством. Рядом с ней с таким же видом сидел отец. Это было… непривычно.

— Ты и Никита вчера, — подтолкнула меня мама после моего молчания. — Ты так плакала.

Значит, не приснилось все-таки. Он действительно приходил, успокаивал, сидел со мной. Это так неожиданно, после холода с его стороны с момента моего возвращения.

— Все нормально, я хочу назад, но, чтобы у меня ничего не развалилось.

Я произнесла эти слова так легко, будто при этом меня не сковывало болью. Будто мне не хотелось кричать от бессилия, от несправедливости жизни и мира вокруг. Будто я не потеряла всё по своей вине. И это самое обидное. Я бы могла обвинить другого, списать на тех, кто воспользовался моей доверчивостью. Но во всем виновата только я.

— Почему ты не хочешь попробовать здесь? — сказал отец.

— А что мне здесь делать, пап? — почти крикнула я. — Вы делаете вид, что всё в порядке. Ваше безразличие… съедает меня!

Мама ахнула, откинувшись на спинку стула. Отец нахмурился и закрутил в руках ложку.

— Почему? — спросила я и сглотнула. — Почему вы меня отпустили? Почему не остановили? Зачем позволили погрязнуть в том, в чем я совсем не разбиралась?

— Мы верили в тебя! — воскликнула мама. — Мы знали, что ты справишься! Василис, то, что произошло — всего лишь неудача. Временные трудности, которые пройдут.

— Временные трудности? — хмыкнула я с кривой улыбкой. — Я человека потеряла, не осознав этого! Я себя потеряла!

Бутерброд так и остался нетронутым на моей тарелке. Я поднялась, останавливая себя от ссоры с родителями, от того, чтобы начать обвинять в своих неудачах других.

— Можно так и продолжать плакать, — сказал мне в спину отец. — А можно попробовать вернуть все, что потеряла. И зная тебя, особых трудов это не составит.

Я замерла на месте, впитывая слова папы, как губка. Вернуть? Как я могу сделать это, если всё давно умерло? Даже наша старая пристань погибла, как символ утраченной дружбы. А мы её доломали в прямом и переносном смысле, оставив на речном берегу гнить последние символы того, что было дорого.

Внутри что-то щелкнуло, и я обернулась на родителей. Они все ещё смотрели с беспокойством, совсем не обижаясь на мои слова.

— А если человек не хочет, чтобы его возвращали?

Мама с папой переглянулись, и отец слегка улыбнулась:

— Значит, он не знает, зачем его хотят вернуть.

Звучало как план. Плохой, бездарный план. Прям как я люблю.

План был, ресурсов и времени на его реализацию — нет. Но мысль бодрила, и работала я с почти отличным настроением. Даже набралась смелости и намекнула начальству, что задержка зарплаты вредит репутации компании. На это мне ответили увольняющим взглядом, но пообещали разобраться, где застряли положенные мне деньги.

Я снова встретила родителей Никиты, обошлась приветствием и скрылась в зале. Мне так и не удалось ничего узнать про их семью, возможно, я все же накрутила себя, и нет причин для беспокойства. Возможно, придет время, и он сам расскажет обо всем, не заставляя меня запускать руки в его семью.

Вечером я вышла из магазина, все ещё думая о своем плане. Медленно двинулась в сторону дома, просчитывая все до мелочей, но одновременно понимая, что с моей везучестью и кривыми руками обязательно что-то пойдет не так. Но старалась не думать об этом. Отец прав — сдаваться не мой вариант, даже когда все идет через задницу, стоит попробовать.

За гулом собственных мыслей не заметила, как из-за спины ко мне подъехала машина. А когда меня окликнули, я подпрыгнула так, что чуть не впечаталась спиной в дерево.

— Ты же сказала на такси поедешь, — сердито произнес Никита через окно, даже не дав мне перевести дыхание.

Я смотрела на него из тени дерева, быстро придумывая отмазку своему вранью. Но на ум, как всегда, ничего логичного не приходило.

— Издеваешься? — выдохнула я, пытаясь скрыть и виноватый вид, и радость от его появления. — Ты меня напугал, ещё и отчитываешь?

— Ты мне наврала. Снова, — сказал Никита таким тоном, будто я обещала этого не делать. — Садись.

Я молча обошла машину и залезла в салон.

— Зарплату задерживают, — оправдывалась я, пристегиваясь ремнем.

— Могла позвонить. — Никита, не глядя на меня, вырулил на дорогу.

— Слушай, ну это очень странно, — честно сказала я. — Ты не хочешь со мной общаться, но приезжаешь на работу. У тебя есть личная жизнь, а ты меня катаешь.

Если когда-нибудь Никита спросит, что я сделала ради него, я совершенно честно отвечу: наступила на горло своим принципам и заняла деньги у родителей. Готовая ходить пешком с работы и отказаться от любимого кофе, я не могу окончательно потерять связь с человеком, что дорог мне.

С самого утра я приводила свой план в действие. Сначала за завтраком попросила у родителей деньги. Удивительно, но они даже не спросили зачем, а молча дали мне нужную сумму. Это было сложно, неловко, но я справилась.

Затем побежала по магазинам и столкнулась с первой проблемой — я не знала, что покупать и сколько. Была мысль позвонить Никите и спросить совета, но тогда сюрприза не получится, а это самое главное. Пришлось два часа проторчать в магазине, замучить продавцов и в итоге купить всё с тихой надеждой, что я не ошиблась.

Я приехала на пристань сразу после магазина, чтобы подготовить площадку для работы. После настойчивых просьб мне удалось договориться на срочную доставку, и машина могла прибыть в любую минуту. Если никаких задержек не будет, то я успею снести старый пирс и построить новый до вечера, до прихода Никиты. Не терпелось увидеть его реакцию, наверняка он даже не догадывается, о чем я задумала. Я верну то, что было нам дорого, чтобы он знал — я не забыла. И я чувствую.

Скинув кофту, я приступила к работе. Купленным секатором я ловко срезала стебли камышей, прочищая дорожку к старому пирсу. Получалось вполне неплохо, довольно быстро и почти без заморочек.

Впервые за последнее время мне везло — с неба ярко светило солнце, с реки тянулся теплый ветер, вокруг никто не ходил. Я спокойно, с хорошим настроением и предвкушением вечера, срезала толстый камыш и складывала его в кучу. Когда с ним было закончено, приступила к разбору старого пирса.

И вот тут начались проблемы. Попытавшись отломить кусок дерева, я сломала только ноготь. Доски сильно прогнили, но ржавые гвозди крепко держали их кусочки, которые не удалось выдернуть. К приезду машины я так и не смогла разобрать пристань до конца, и пришлось отвлечься на приемку материалов.

Спустя больше трех часов от начала работы на пирсе, я стояла в окружении досок, краски, ручной пилы и гнилых щепок. Перчатки порвались в трех местах, и приходилось вытаскивать из ладоней противные занозы. Но я не сдавалась. Давая себе время на отдых, почистила и покрасила старые столбики, останавливая их дальнейшую порчу. Они смотрелись бодро, а вытащить их и вкопать новые я бы точно не смогла. Остается надеяться, что они прослужат чуть дольше, чем пару лет.

Закончив с краской, я села на мокрый песок возле речки и посмотрела вдаль. Хорошо здесь, тихо и спокойно, как нигде не бывает. Поверхность воды слегка рябила от ветра, ломая отражение идеально ровного солнечного кругляшка. На другом берегу — ряд стройных, высоких деревьев, стоящих так плотно друг к другу, что сквозь них не видно реку.

Я не могла вспомнить, когда мы пришли сюда первый раз, и почему стали проводить на пирсе так много времени. И ладно Ник любил эти тихие вечера, спокойные посиделки, но не я, со своей тягой к приключениям, развлечениям и шуму. И все же мы приходили сюда почти каждый вечер — в компании друзей или только вдвоем, летом проводили всю вторую половину дня в воде, зимой катались на коньках по толстому льду. Никита всегда носил шапку, а я не хотела прятать волосы, и даже в мороз гуляла без головного убора. Он ворчал на меня, силой натягивал капюшон и завязывал веревки так, что развязать мог только сам. Или отдавал свою шапку, пряча уши в высоком воротнике пуховика.