Ты только не жалей меня, ладно? Я же все понимаю — мы дружили с детства, для тебя я верный товарищ. И если бы я мог выбирать, то не влюбился. Но что получилось, то получилось.

На конверте адрес моей части. Если хочешь, можешь в любую субботу или воскресенье приехать, вызывать меня через КПП. Ну или напиши свой телефон, я позвоню и встретимся. Если захочешь. И если я отправлю это письмо.

Я скучаю, Вась. И надеюсь, что мы с тобой ещё хоть раз увидимся.

До связи! Твой верный Ник.»

Листок дрожал в моих пальцах, а на аккуратно выведенные буквы упала слеза. Я сползла по стенке, прячась в углу от правды. И боли.

Я чувствовал себя по-дурацки. Собственно, так и представлялось мне признание в том, что я был влюблен. Глупо это. И письмо надо было выбросить, а лучше вообще не писать. Поддался порыву, когда Вася приснилась мне, понял, что скучаю и решил выложить правду. Потом подумал, что не нужна ей эта правда, так и не отправил.

И что теперь? Она будет смотреть и вспоминать, что я написал ей по глупости? Начнет жалеть глупого мальчишку, который не мог контролировать чувства. Как мне после этого вообще общаться с ней?

Я тяжело вздохнул, и голова Василисы поднялась вместе с моей грудью. Она продолжала жаться ко мне, как котенок к кошке, шмыгая носом. Её руки крепко держались за мою спину, и, судя по всему, отпускать не собиралась. Я хотел обнять её в ответ, но боялся этого. Боялся, что не смогу остановиться и выпустить из своих объятий.

— Нам надо посуду отвезти, — напомнил я и попытался переключиться на другую тему.

Василиса быстро замахала головой и прижалась ещё сильнее, стискивая меня так, что не хватало воздуха.

— Мы же не можем всю ночь так стоять.

— Можем, — буркнула она.

Я улыбнулся против воли. Капризная, своевольная… Упрямая и настырная. Она не изменилась совсем, выросла внешне, но не внутри. Именно за это я её и полюбил — она всегда добивалась всего, перла, как танк, к своей цели. Именно этого мне не хватало во мне. Она всегда была живой, а я умирающим.

— Если я тебя отпущу, ты снова закроешься, — тихо сказала Василиса.

Она не понимала, что я закрылся не от неё. От боли, которую она могла причинить. Даже если не осознавала этого.

— Не закроюсь. Поехали, — пообещал я.

Василиса подняла красные, мокрые глаза и попыталась прочитать мои мысли, убедиться, что я не вру.

— Если ты обманешь, мне придется что-нибудь сломать и починить, чтобы вернуть тебя.

— Не нужно больше ничего ломать, — улыбнулся я.

Она недоверчиво прищурилась, но руки разжала.

— А что ещё у тебя тут интересного есть?

Василиса с любопытством посмотрела на стеллажи под мой смиренный вздох.

— Ничего нет, поехали!

Но она уже попыталась заглянуть в коробки со старыми вещами. Понимая, что справиться с её любопытством можно только удовлетворив его, я достал с верхней полки кубик Рубика и сунул ей в руки.

— Ого, — воскликнула она. — Это же нам в девятом классе дарили!

— Ага, — кивнул я и подтолкнул её в спину. — Помнишь, как мы на спор собирали кто быстрее?

Василиса хихикнула и покрутила кубик в руке.

— Я до сих пор не собрала.

— Я, как видишь, тоже.

Мы сели в машину, и Василиса, крепко сжимая кубик в руке, улыбнулась мне. С теплом и нежностью в глазах — так, как не улыбалась раньше.

Надю в арендованную квартиру я привез на следующий день. Она снова попыталась сопротивляться, но удалось убедить её, что уже заплачено. Не знаю — подействовали ли слова Василисы, либо она сама решила остаться, но благодарно улыбнулась.

Но на этом я не остановился. Пользуясь тем, что Вася на работе, я поехал за матерью. Обещал познакомить её с Надей, и понял, что пора это сделать. Две сломанные души могли помочь друг другу, и я надеялся, что это станет началом спокойной жизни.

Я больше не хотел быть нянькой для матери. И для этого мне нужно было брать пример с Василисы — биться до конца, а не опускать руки. Я сдался, когда она уехала, смирился, что всю жизнь придется оберегать мать от тирана. Сдался, даже не попробовав ничего сделать. Потерял столько лет жизни, привязав себя к дому, который ненавижу.

Мама на просьбу собраться и поехать со мной отреагировала спокойно. Она в принципе никогда не спорила и не отказывалась ни от чего. Отец приучил её подчиняться, и она давно перестала слушать себя, делая только то, что хотят другие.

Мы ехали к Наде молча. Мать скромно сжалась на кресле, и в этот момент я испытывал жалость. Она была настолько запуганной, что боялась даже меня, а я ни разу на неё и голоса не повысил. Да, не относился с теплом, как и она, но и не унижал, в отличие от отца.

Пальцы матери стучали по коленям — тремор рук у нее много лет. От такого стресса удивительно, как она ещё не сошла с ума. Хотя можно ли назвать её здоровой, если она продолжает жить с тираном?

Надя не ожидала, что я снова приведу ей кого-то. Ей даже не удалось скрыть удивления, когда я произнес:

— Это наша мама. Мария. — Я повернулся к матери, которая застыла на пороге. — Это Надя, девушка Кирилла.

В глазах матери заблестели слезы, будто она не поверила мне, когда я говорил, что познакомлю её с Надей.

— Нальешь нам чай? Будем разговаривать, — сказал я и подтолкнул мать к кухне.

Она еле шевелила ногами, но все же шла позади Нади. Скромно присела на край стула, потом неспешно взяла кружку. Делала все неуверенно, как и дома.

— Как ты смотришь на то, что мама будет жить с тобой? — сказал я с уверенностью в голосе. — Помогать по дому, потом с ребенком.

Надя растерянно посмотрела на молчащую мать и бодро кивнула.

— Да… Я буду рада, — произнесла она.

— Мам? — Я повернулся к матери, ожидая ответа от неё. — Ты нужна здесь. Наде и своему внуку.

— Я не знаю… — протянула мать и шумно сглотнула. — А как же ты?

— А что я? Я останусь с отцом.

Она сомневалась, не хотела бросать отца или меня — я не понимал.

— Решай, что тебе важнее: дурацкая привязанность к тирану или нормальная жизнь. У тебя появился второй шанс стать настоящей матерью. Не смогла быть ей с Кириллом, стань с его ребенком.

Мать опустила голову и покивала. Может, мои слова прозвучали грубо и неудобно, но как иначе достучаться до неё я не знал. Если она откажется, захочет сохранить то безумие, в котором живет, то я бессилен. И, судя по молчанию, соглашаться она не была готова.

Обещал, что не закроется, а сам вчера молчал всю дорогу, когда вез меня до дома после работы. Я была так рада, что он приехал и снова без предупреждения, что тоже не нашла слов. Так и доехали мы молча, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по домам.

Я не хочу заводить тему о его письме и чувствах, что он скрывал. Это камень в мой огород, потому что я должна была увидеть, понять, спросить. Но я видела только себя и свои проблемы, которых и не было по сути. Вот бы свои сегодняшние мозги поставить себе семнадцатилетней. Но старые ошибки не исправить, прошлое не вернуть. Остается только верить, что будущее удастся построить без глупостей.

Письмо бережно легло на полку в моей комнате. Я перечитала его раз десять, и все десять раз не могла сдержать слезы. Это так трогательно, так искренне и тяжело одновременно. Я словно чувствовала ту боль, с которой он писал эти строки и прощался со мной. Может, пытался сказать, но так и не решился.

Перед сном я долго думала — что было бы, отправь он это письмо. Я бы точно приехала или позвонила. И что я могла сказать? На последнем курсе института уже строила бизнес, работала по ночам и была, как загнанная лошадь. Да и потом тоже. На все эти годы у меня даже не было отношений, потому что не думала о них.

На втором курсе мне предложил встречаться одногруппник. И я вроде согласилась, пошла с ним на свидание, но он показался мне скучным и неинтересным. Мы о чем-то говорили, даже шутили, но словно это было не то. Словно я сравнивала его с человеком, с которым мне всегда было и весело, и спокойно, и безопасно. Больше я таких людей не встречала. Ни один парень не дотягивал до Ника, и, хотя я всегда воспринимала его только как друга, в других искала те же качества.