— Я Василиса, помните меня? Мы с Никитой дружили раньше.

Услышав имя сына, она замерла, даже не посмотрев в мою сторону. Слабо кивнула и продолжила мыть полы.

Я почти не общалась с ней в детстве, лишь дежурными фразами, но никогда не задумывалась — почему. Никита приходил к нам, как к себе домой. Поддакивал моей матери, когда она в шутливой форме отчитывала за бардак или двойку. С отцом постоянно что-то чинил, учился работать отверткой. Он был своим в нашем доме. А я приходила как гость, и всегда сталкивалась с равнодушием. Его мама вообще редко показывала эмоции — я не могла вспомнить, чтобы слышала её смех.

— Как у вас дела? Все хорошо? — пристала я.

— Да, — быстро ответила тетя Маша.

Что же они все молчуны какие-то! Надо клешнями все вытаскивать, потому что сами говорить не хотят!

— Тетя Маша, я недавно видела Никиту с девушкой. Такая темненькая, худенькая, маленького роста. Это его девушка, да? Они живут вместе?

Ну а что, я должна была узнать правду любым способом! Раз он не хочет рассказывать, пусть за него это сделает мама.

— Девушка? — Она остановилась и, наконец, посмотрела в мои глаза.

— Да. Они выходили от вас вместе.

Она задумчиво обвела взглядом полки, потом пол, крепко вцепившись в швабру. Кончики её пальцев слегка вздрагивали, и это показалось мне странным.

— Не знаю, — сказала мама Ника. — Не видела у нас девушек.

Первое, что я испытала — облегчение. Напряженные плечи расслабились, и мне бы подумать над своей реакцией, но я не стала.

— А ты изменилась, — внезапно сказала тетя Маша. — Я помню тебя ещё совсем маленькой.

На её лице заиграла легкая улыбка, словно воспоминания подарили тепло.

— Ты забирала у Никиты игрушки, закапывала их в песок и заставляла его искать.

Господи, может, он на это обижен? Утащила его любимую игрушку, а он внезапно вспомнил о ней спустя двадцать лет?

— А потом Никита забрал твои куклы и выбросил их в мусорку, — добавила тетя Маша и улыбнулась ещё шире.

— И что было? — с интересом спросила я.

— Подрались! Но после этого дружить стали. Помню, как он бежал к окну и кричал: «Мам, там Васька, я гулять!». Я все думала — что за Васька такой, а оказалось, это ты.

— Какая милая история, — расчувствовалась я. — Я этого совсем не помню.

— Вам тогда лет пять или шесть было. До того… — она замолчала, и улыбка сползла с её лица. — До того, как все стало по-другому.

— Что стало?

Но тетя Маша будто отключилась. Отвернулась от меня и ушла, крепко держа в одной руке швабру, в другой — ведро.

И снова загадки. Что же произошло потом? Я рассуждала логично — наверное, в семье произошел конфликт. Возможно, отец Никиты стал пить или интрижка у него была. Может, вообще мать что-то сделала.

Я снова вернулась к полкам, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь полезное. Но разве я когда-нибудь думала о чужих проблемах? Даже если они касались лучшего друга. Только вечно о себе страдала, переживала из-за всякой ерунды.

Предположим, у него были проблемы дома. Почему не рассказал? Я понимаю, стыдно, но мы вроде никогда ничего не скрывали друг от друга. Разве я бы посмеялась над ним или перестала общаться, узнай, что отец пьет? Нет, конечно! Я бы… поддержала, наверное. Помогла найти какое-то решение, не без помощи своих родителей, но все же. А он ничего не рассказывал, и теперь мне приходится придумывать самой.

Под конец смены я вся измаялась от мыслей. Настолько устала, что с трудом волочила ноги, и когда шла в подсобку запнулась о порог. Внизу раздался неприятный хруст, я успела ухватиться за дверь в последний момент. А когда посмотрела на ноги, стало ещё грустнее, чем было. Ремешок на сандале порвался, и теперь мне домой придется идти босиком.

Выругавшись на свою неуклюжесть, я аккуратно зацепила ремешок скотчем, и, шаркая подошвой, двинулась ко входу. Денег на такси нет — зарплату ещё не дали, а у родителей просить не могу. Надо позвонить отцу и попросить приехать, но он уже спит наверняка. Скажет, вернулась на мою голову!

Я помялась у входа, думая, как добраться домой, потому что надежды на скотч не было. Оставался только один вариант — безрассудный, глупый, наглый. Всё, как я люблю. Но номера Никиты у меня нет. Я полистала записную книжку в телефоне, нашла его старый номер под именем «Ник ❤️» и решила попробовать. А вдруг он не сменил номер за восемь лет?

Я решительно нажала на кнопку вызова, ожидая услышать в динамике металлический голос, говорящий, что я дура, и номер не обслуживается. Но пошел гудок. От неожиданности и испуга я сразу нажала отбой и снова выругалась. Уже полночь, он спит, а моя наглость и так не знает границ. Нет, не буду его просить, дойду сама.

И только я сделала шаг, как загорелся экран телефона. Вот зачем он перезванивает? Кто вообще перезванивает на незнакомые номера?

Я зашел домой почти бесшумно, аккуратно прикрывая за собой дверь. Квартира встретила меня темнотой и тишиной, сквозь которую прорывались странные звуки — всхлипы или шмыгание носом. Прошел на звук в кухню и сквозь полумрак комнаты заметил мать, сидящую возле стола. Она склонилась над открытой страницей фотоальбома, куда из окна падал лунный свет.

— Мам, — тихо позвал я, но она все равно испугалась. Вздрогнула, резко откидываясь на спинку стула.

— Никита? — произнесла она дрогнувшим голосом. — Я думала, ты спишь.

— По делам мотался.

Я подошел ближе и посмотрел на фотографию, с которой улыбались мы с Кириллом. Брат в смешной детской кепке, я на две головы выше и прижимаю его к себе, зажав шею предплечьем.

— Здесь тебе семь, Кирюше три. Мы первый раз повели в его садик, а забрали со слезами. — Мама улыбнулась и провела рукой по фотографии. — И ты тогда сказал: мама, я буду сам его отводить, и он не будет плакать. С тех пор ты провожал его до сада, потом шел в школу. И он правда перестал бояться.

Она подняла на меня взгляд, и сквозь полумрак я увидел блестящие капельки слез.

— Ты всегда был для него больше, чем брат. Заменил ему и отца, и мать. Когда тебя в двенадцать лет положили в больницу с отравлением, он симулировал плохое самочувствие, чтобы его тоже забрали врачи.

Я хотел сказать, что Кирилл просто боялся остаться один наедине с отцом, но промолчал. Мать это и сама прекрасно понимает.

— Я плохая мать, знаю, но я так по нему скучаю…

Она снова всхлипнула и прикрыла рот рукой. Мне нечего было ей сказать на это — Кирилл бежит от всего, и от семьи, в том числе.

Я сел напротив матери, решая — сказать ей новость или нет. Она имела право знать, даже если Кирилл против.

— У тебя есть шанс попробовать ещё раз стать матерью, — сказал я. — У Кирилла скоро родится ребенок, и мы должны поддержать девушку.

— Мы? — произнесла мама.

— Да, мы. Ты и я. У этой девушки нет родителей, нет опоры, и она на грани принятия неправильного решения. Я вас познакомлю, и ты должна отдать ей всю свою нерастраченную заботу и любовь.

Мама снова всхлипнула.

— Но Кирюша будет против…

— Не будет. Она теперь наша семья, а не его.

Я не мог дать Наде больше, чем слова или деньги. Не умел показывать чувства, да и сложно это делать, когда тебя могут неправильно понять. А так у нас был шанс избавиться от привязанности к отцу, заменив её привязанностью к ребенку. И тогда мы все начнем новую жизнь.

План был, его реализация — нет. Я мог хоть десять раз повторить Наде: оставайся, только какой в этом смысл, если она не захочет? Если она здесь ради Кирилла, и мои слова прозвучат как детский лепет. Я не умел говорить красиво, не умел уговаривать даже тех, кого хорошо знал. Надю я не знал. И для неё я чужой. Станет ли она слушать меня, или покивает, но сделает по-своему? Я хотел, чтобы она осталась — впервые за многие годы у нашей «семьи» появился шанс хоть на половину стать нормальной. Вытащить мать, да и себя, обрести новый смысл.