— Ты? Пирожки? — удивленно произнес он. — Ты чуть не спалила кухню, когда жарила попкорн.

— Это когда было, — отмахнулась я. — Я тоже взрослею, вот и готовить научилась.

Судя по недоверчивому взгляду, Никита раскусил, что я вру. Он вообще всегда знал, когда я вру.

— Ладно, спасибо, — смягчился Никита. — Поставь на сиденье, у меня руки грязные.

Я кивнула и оставила частичку своей заботы в салоне машины. Быстро попрощалась с ним и вернулась в квартиру, чтобы понаблюдать из окна. Если я не ошибаюсь, то при мне он есть не станет, продолжая играть роль каменного рыцаря. И я, запыхавшаяся от бега и волнения, замерла в кухне, приоткрыв шторку.

Готовить она так и не научилась, судя по всему. Но, если сравнивать с тем, что мы ели в её доме раньше, эти пирожки очень даже ничего. Может, потому что в них чувствуется душа? Я не сдержал улыбку, представляя, с каким старанием она замешивала тесто, закусив кончик языка. Наверное, хотела меня удивить, и это у неё отлично получилось.

Я бы подумал, что она врет, и купила эти пирожки в магазине. Но по вкусу, форме и размерам они точно не похожи на покупную выпечку. Да и сама Василиса вышла вся в муке, даже на лице и волосах висели кусочки теста. Я снова улыбнулся. Она напомнила мне ребенка, делающего первые попытки познакомиться с кулинарией и хвастающегося своим творением. Те же горящие глаза с ноткой сомнения — стоит ли позориться?

Признаю, это довольно мило — обо мне давно никто так не заботился. Мама лишь дежурно несет вахту на кухне, потому что считает это своим долгом. Она никогда не проявляла к нам с братом нежных чувств, будто стеснялась их. Неловко выдергивала пальцы, когда я в детстве брал её за руку, отодвигала за плечи, когда пытался обнять. Если бы не Васька, я бы, наверное, так и не узнал, что такое настоящие объятия и нежность. Но эта липучка полная противоположность моей матери — для неё физический контакт не вызывает ни капли смущения.

Сколько раз в юности нас спрашивали — вы встречаетесь? Со стороны мы действительно были похожи на пару, потому что Василиса всегда жалась ко мне, как котенок к кошке. Висела на шее, обнимала, лежала на моем плече. Именно её нежность и стала спусковым крючком к началу того, что зародилось во мне к ней. Трудно не влюбиться в человека, который обнимает тебя, а ты идешь из дома, когда ушах до сих пор звенят крики отца. Она поддерживала меня, сама того не понимая. Когда я был готов развалиться, она клала голову мне на плечо и говорила, что без меня её жизнь была бы пустой. Она произносила вслух то, что я держал в себе.

И вот, спустя годы разлуки, я ем её пирожки. Конечно, без настойчивого взгляда рядом с собой и приказа: «А ну ешь, быстро! В этот раз нормального получилось!». Почему-то она всегда считала, что должна накормить меня. И я ел. Пересоленный салат, недоваренные макароны, сгоревшую яичницу. Потому что всё это было приготовлено ею, с заботой и попытками научиться чему-то новому.

Я вернулся домой, бережно держа тарелку в руках. Оставшиеся пирожки я поставил в своей комнате — делиться теплом в этой семье не принято. Пока отмывал руки на кухне, рядом мялась мать, пытаясь что-то сказать. Я не смотрел на неё, но краем глаза замечал, как она открывает рот и тут же закрывает.

Никогда не понимал, почему она боится меня. Ни разу я не повысил на неё голос, никогда не угрожал и не упрекал. Между нами холодная дистанция, живем мы как соседи, но она воспринимает меня как отца. Я не пытался переубедить её в обратном — у человека сломана психика, и бороться с её страхами уже нет смысла. Если бы она согласилась пройти курс лечения, который я предлагал, может, её жизнь стала бы другой. Но мать не видит проблемы ни в домашнем абьюзе, ни в своих фобиях перед мужчинами.

— Никита, у нас продукты заканчиваются… — тихо начала мама, и я с трудом разобрал слова.

— Я же тебе давал деньги на прошлой неделе.

Я выпрямился и посмотреть на мать, а она сделала шаг назад.

— Дорожает…

— А твой муж вообще работает? Или за мой счет живет? — произнес я со злостью, но не на неё, а на него.

— Он… трудно в таком возрасте найти работу.

Опять эти тупые оправдания!

— В каком таком? Ему только пятьдесят! У меня на работе есть мужик, которому уже семьдесят, и он не жалуется на возраст!

Мама промолчала, лишь кивнула, понимая, что спорить со мной бессмысленно. Ладно ее я готов содержать, но отца — нет! Он не заслужил ни рубля, заработанного мной.

— Может, я пойду работать? В большой магазин требуется уборщица, я бы могла устроиться.

— Иди! Я разве запрещал тебе работать? Ты сама выбрала домашнее заточение!

Я не мог успокоиться. То настроение, что пришло ко мне от Васиной стряпни, улетучилось без остатка. Я снова был зол, и уже знакомая ярость поднималась в горло. Мне нужно было успокоиться, подышать, уйти в комнату. Но я не смог.

Быстрыми шагами дошел до спальни родителей и распахнул дверь. Отец лежал на кровати все в той же позе, что и всегда. Кажется, что он вообще не встает с постели, а кроме залипания в телевизор у него нет никаких дел.

— Ты почему не работаешь? — начал я с порога. — Решил за мой счет жить?

Отец сначала испуганно захлопал глазами, но тут же взял откуда-то уверенность.

— Я тебя и твоего брата до восемнадцати лет содержал! — Он сел на кровати, уже без страха, с той смелостью, что у него была раньше. — И напомню, что это моя квартира!

— Твоя квартира?! — зашипел я, подходя ближе. — Это квартира бабушки, которую ты обманом присвоил себе!

— Это не лишает меня права выгнать вас!

Той горячей яростью, что окутала мое тело, можно было спокойно растопить ледник. Я хотел его ударить. Сильно, больно, окончательно. Рука уже сжалась в кулак, но тихий голос матери за моей спиной заставил остановиться. Она просила не делать этого, просила уйти из комнаты. Защищала его. Человека, который не заслуживает ни капли сострадания. Который выбрал быть тираном для своей семьи не из-за детской травмы или чего-то ещё, а потому что он такой сам по себе. В какой-то момент решил, что власть можно заполучить страхом, послушание — рукоприкладством. Не было ни единого оправдания его поступкам, он злой и точка, он чудовище, потому что выбрал им быть.

Я схватил отца за руку и потащил на улицу. Не знаю, зачем, не имея никакого плана. Просто хотел увести из дома, показать, что лишиться «своей» квартиры он может за секунду, если я так решу.

Отец почти не сопротивлялся, дал вытолкать себя из подъезда, на теплую, тихую улицу. Я крепко, впиваясь пальцами в плоть, держал его плечо так, что ещё чуть-чуть нажима, и кость сломается пополам.

Я проводила взглядом машину Ника, и ещё пару минут оставалась в ступоре. Его отец спокойно поднялся с лавки и вернулся домой, будто только что его сын не нависал над ним с волчьим взглядом. Никогда я не видела такой злости на лице Никиты, и хотела понять — что же происходит в их семье.

В комнате я снова вытащила старый дневник в попытке найти хоть намек на то, что раньше у Ника тоже были проблемы. Листала пожелтевшие страницы, но натыкалась только на подростковый бред — как поссорилась с родителями, как понравился мальчик из параллельного класса. На Никиту я тоже обижалась за дурацкие шутки, но быстро прощала его, потому что мы не умели быть порознь.

Только одна запись заставила меня остановиться и внимательно прочитать события дня, которой вылетел из памяти.

«Дорогой дневник! Опять поругалась с мамой. Вот она вообще не понимает меня. Говорю, что уберусь потом, а она — нет, сейчас. Как будто что-то изменится за два часа. Короче, ушла я из дома, и плевать хотела на её претензии. Ник пытался меня успокоить, пока я планировала побег. Хочу сбежать куда-нибудь, от родительских нотаций подальше. А он говорил нельзя. Потом мы пошли домой, и он напросился со мной. Сказал, что будет со мной, пока я не успокоюсь. И что ты думаешь? Помог мне убраться дома. Вместе получилось быстрее и веселее, и мама мне ничего не сказала. Потом мы смотрели кино, и Ник ушел уже поздно, когда я совсем успокоилась и передумала сбегать. Но если родители так и будут читать нотации, я снова захочу уйти».