Я смотрела на темный, почти черный пирс, утопающий в камышах, и не решалась подойти. В нескольких шагах от старого причала тихо протекала речка, и на её волнах играли блики лунного света. Аккуратно, рискуя попасть ногой в зыбкий, мокрый песок, я дошла до пирса, раздвигая камыши руками. Забралась на пирс, и он громко скрипнул от моего веса. Старые, прогнившие доски прогнулись, но выдержали меня. И я села на край пристани, свешивая ноги. Перед глазами — успокаивающая ровная гладь.

Меня разбудил тихий, ненавязчивый стук в дверь. Не открывая глаза, я поднялся с кровати и сразу врезался в надувной матрас на полу. Этот паршивец с момента возвращения только один раз ночевал дома, оставаясь у друзей и старых знакомых. А теперь он решил вернуться посреди ночи, а мне, как его личному швейцару, открывать дверь.

Я доплелся до входа, щелкнул замком и толкнул дверь. Из подъезда хлынул свет, тыкая в непроснувшиеся глаза сотнями мелких иголок. Провел ладонью по лицу и услышал тихий голос, звучащий взволнованно:

— Никита, прости, пожалуйста. Василиса не у тебя?

Я обернулся на коридор, будто она могла незаметно стоять у меня за спиной. Потом вернул взгляд сонных глаз на теть Таню. Встревоженная, она сжимала себя руками.

— Нет, — хрипло проговорил я.

Мозг начинал медленно включаться в работу. А что ей, собственно, делать у меня? Это даже звучит странно, учитывая, что за окном глубокая ночь.

— Она должна была вернуться с работы полтора часа назад, но её нет. Трубку не берет. Игорь поехал в магазин, но он закрыт.

Сон, как ветром сдуло. Слова матери ударили меня, и я резко выпрямился.

— Друзья? — спросил я.

— Не знаю, Никит. После возвращения она ни с кем не общалась. И… предупредила бы.

Я посмотрел на наручные часы — почти два. Тревога, такая знакомая и неприятная, встала комом в горле. Подростком Вася сбегала из дома — такое было пару раз точно. Но не одна. Она уходила только со мной, но к утру обязательно возвращалась, зная, что родители с ума сойдут от беспокойства.

В руках оказалась кофта, ключи от машины, телефон. Тело реагировало быстрее мыслей, потому что думать было некогда. Вдруг ранена, вдруг её… похитили. Я отогнал от себя ненужные варианты, закрывая входную дверь.

— Оставайтесь дома, позвоните, если она вернется, — сказал я уже на лестнице.

— У меня нет твоего номера! — крикнула мне вслед теть Таня.

Выругавшись на внешние обстоятельства, я вытащил телефон.

— Диктуйте.

Дозвон я делал уже в машине. Свет от фар вырвал клочок дома из темноты, и я сразу ударил по педали газа. Я надеялся, что еду в правильном направлении — туда, где в прошлой жизни найти можно было и ее, и меня.

Тревога уже не стояла внутри, а вылезла наружу, и я крепко сжимал руль, давил на педаль с таким усердием, что двигатель недовольно рычал. На пустой дороге не было машин, я пытался концентрироваться, но получалось плохо. Я знал, что рано или поздно Василиса сведет меня с ума. Кажется, это момент настал.

Дорога, которая обычно занимала не больше семи минут, показалась мне вечностью. Темная набережная встретила меня тишиной и странным спокойствием. Лишь когда я хлопнул дверью, с деревьев сорвались ночные птицы, а в траве зашуршали мыши или ежи. Широкими, быстрыми шагами я пересек парковку, прошел по набережной, и шум от моей обуви разносился по всей округе. Я готовился к худшему — ошибиться, не увидеть её на пирсе. И тогда мне придется объехать весь город, посмотреть за каждый куст… Я снова отогнал от себя неприятную мысль, вызывающую тошноту.

Я спустился к старому причалу — к месту, которое всегда будет значить больше, чем пристань. На пирсе лежала фигура, и сердце сжалось до боли от осознания, что она здесь. Но не сидит, уставившись в реку. Ускорив шаг через нарастающее волнение, скрипя мокрым песком, я дошел до кустов.

Камыши местами примяты и сломаны — Вася настырно протаптывала себе дорожку, по которой теперь шел я. И когда пирс оказался на расстоянии вытянутой руки, замер на месте.

Василиса лежала на деревянных грязных досках, свернувшись клубочком. Под головой сумка, под щекой — ладонь. Спокойное, ровное дыхание спящей Васи стало самым успокаивающим звуком на свете. Я смотрел на неё — все такую же красивую, как раньше, теми же глазами, что смотрел восемь лет назад. Тревога сменилась нежностью, желанием прикоснуться, убрать волосы с лица. Кажется, я проигрывал в собственной войне с чувствами, которые с таким трудом удалось запихнуть в самый темный чулан своего подсознания.

Я бы мог смотреть на неё вечно. Но умная, рациональная часть меня, та, что помогает выживать, понимала — нельзя. Я отправил матери Василисы сообщение, что нашел её, и скоро привезу домой. Потом медленно, аккуратно обошел пирс, чтобы не напугать, и остановился рядом с ней.

Почти невесомо притронулся к её руке, и кожа под пальцами оказался холодной, как камень. От моего прикосновения Василиса открыла глаза, приподнялась на руке и посмотрела на меня ещё плохо работающим зрением.

— Ник… — сказала она тихим, хриплым от сна голосом и села, свешивая ноги.

— Родители потеряли, беспокоятся, — произнес я, наблюдая за тем, как она потирает пальцами глаза, пытаясь убрать остатки сна.

— Вот… блин, — спохватилась Вася и нащупала сумку позади себя. — Звук не включила на телефоне.

— Я уже написал, что ты в порядке.

Она перестала суетиться и оставила сумку на месте. Её растерянный взгляд застыл на реке, откуда легкий ветер нес прохладу. Вздрогнула и обхватила себя руками в попытке согреться.

Я должен был отвезти её домой, а потом вернуться к себе. Но вместо этого стащил с себя кофту и накинул на её плечи. Она приняла мою вещь спокойно, без отрицания, с тихой благодарностью. Засунула дрожащие руки в рукава и укуталась в ткань, утыкаясь носом в воротник.

Я забрался на пирс и сел рядом. Не настолько близко, как раньше, когда мы почти прижимались плечами, а сохраняя дистанцию. Между нами проходила невидимая, но достаточно толстая стена величиной в обиды, недомолвки и восемь лет разлуки.

Мы молчали. Но тишина между нами не была неловкой, какая она обычно между людьми, которым нечего друг другу сказать. Она иного рода, когда беседа ведется на ментальном уровне, когда тела говорят за нас.

Наверное, я должен спросить — почему она здесь ночью, что у неё случилось. И я хотел знать, но не хотел снова лезть в её жизнь. Я не хотел узнавать новую, взрослую Василису, потому что боялся — она осталась прежней. Той, кого я любил. Той, чье возвращение так долго ждал. Лучше не знать, лучше пусть она будет другой, чужой, не моей Васькой, с которой я вырос. И когда она снова уедет, мне не будет снова больно с ней расставаться.

Я куталась в кофту, и кожа жадно впитывало тепло. Не мягкой ткани, а тела. Это было тепло того Ника, которого я знала, только запах был другой. Раньше он носил резкий, вонючий одеколон, теперь это что-то мягкое, взрослое, дорогое. Прежний Ник перебивал парфюмом запах сигарет — его отец всегда курил в квартире. Сейчас запаха табака нет.

Я придвинулась к Нику, испытывая первобытное желание быть ближе. Замерла, ожидая, что он уйдет, толкнет меня назад. Тот, прежний Никита никогда бы так не сделал, но этот хмурый парень наверняка способен.

Должна ли я сказать ему, что видела его родителей? Вдруг это плод моего воображения, и в магазине на самом деле была обычная семейная ссора. Так бывает, они много лет вместе, и конфликты практически неизбежны. А если Ник не знает, что его отец так разговаривает с матерью, и я выставлю себя полной дурой?

— Ник, что с тобой случилось? — начала я. — Почему ты стал таким холодным?

— Жизнь случилась, — тихо ответил он, как всегда, загадкой.

— Просто расскажи, и я от тебя отстану.

Я выпрямилась и повернулась к Нику. Он фыркнул и покачал головой, а на губах заиграла легкая улыбка.